Сегодня вечером кто-то из нас двоих собирает свои вещи.
Фигурально выражаясь, конечно. До физического устранения дело бы не дошло – свекрови в ее семьдесят три года здоровья было не занимать. Давление у нее поднималось исключительно по графику, когда требовалось привлечь внимание. А я в свои пятьдесят два года слишком ценила собственную спокойную жизнь, чтобы впадать в крайности.
Я потянулась к крючку на стене, сняла вафельное полотенце с вышитыми кривыми петухами. Которое Римма Васильевна всучила мне на прошлый Новый год, брезгливо поджав губы:
– Возьми на кухню, Нина. У тебя там вечно все в мыльных разводах и пятнах. Этот материал стирается легко, выкинуть потом не жалко.
Я провела большими пальцами по рубчикам ткани, аккуратно повесила полотенце обратно на крючок. Перевела взгляд на кухонное окно. Шел дождь.
Приближался традиционный субботний ужин. День недели, когда наша тесная кухня неминуемо превращалась в сцену театра одного актера. Где главную роль благодетельницы исполняла моя дорогая свекровь.
Мы обитали в ее четырехкомнатной сталинке на Соколе уже семь лет. Переехали туда с двумя скрученными баулами и одним чемоданом. Тогда у моего мужа Вадима окончательно пошел ко дну его бизнес по оптовой продаже запчастей. Пришлось в спешке, теряя в цене, продавать нашу уютную двушку в Химках со свежими светлыми обоями, чтобы закрыть кредиты и не пустить дело до суда.
Римма Васильевна тогда стояла в широком коридоре своей квартиры, опираясь двумя руками на полированную ручку зонта-трости.
– Дети, я же не чужая. Приезжайте. Площадь позволяет, потолки три метра – не столкнемся лбами. Свои люди – сочтемся.
И мы переехали, заняв дальнюю комнату окнами во двор. Вадим после разборок с партнерами как-то сразу физически сдулся. Плечи у него постоянно горбились.
Он устроился юристом в неприметную конторку на первом этаже жилого дома и стал приходить с работы молчаливым. Быстро, не поднимая глаз, съедал разогретый ужин, отодвигал тарелку и уходил в спальню.
А я тянула быт.
Тянула молча, стирая пыль с чужих хрустальных ваз, натирая чужой паркет мастикой, покупая продукты по скидкам. Молчала, потому что это был мой муж, потому что сыну Антошке нужно было каждый семестр оплачивать институт. Потому что с самого раннего детства мне вбивали в голову железное правило: старших надо терпеть и уважать, какими бы они ни были.
Со стороны, для посторонних глаз, все выглядело невероятно пристойно. Перед ними свекровь пела елейным, поставленным голосом завуча: «Нинуля наша – золотые руки! Труженица.
Но как только за спинами гостей щелкал замок входной двери, или Вадим уходил в ванную, в квартире мгновенно повисала тишина.
***
В ту пятницу, за месяц до рокового юбилея Вадима, случилось одно, с виду совершенно крошечное, бытовое событие. Я возилась на кухне с пластиковым ведром и шваброй, оттирая линолеум от следов уличной обуви.
Римма Васильевна сидела за столом, положив руки на клеенку, и маленькими глотками пила свой любимый травяной сбор. Я потянулась с тряпкой к плинтусу и случайно задела пластиковой щеткой деревянную резную ножку ее венского стула. Стул скрипнул. Свекровь даже не шелохнулась, не повернула головы.
Она только дунула на горячую поверхность чая и процедила себе под нос, четко разделяя слоги:
– Куда прешь, корова неловкая. Как была приживалкой химкинской, ею и осталась. Весь паркет в доме своими ножищами исцарапала.
Я замерла, стоя на коленях. Медленно выжала поролон о край ведра, поднялась, стряхнула капли с рук и вышла в коридор.
***
Первая настоящая волна накрыла меня через неделю, когда к нам без звонка заглянула ее давняя приятельница, Элеонора Яковлевна. Дамы устроились в гостиной, на диване с жаккардовой обивкой. Я достала из стеклянного буфета старинный сервиз с позолотой, к которому мне в обычные дни запрещалось даже прикасаться.
Я смолола кофе, сварила его в медной турке, нарезала только что вынутый из духовки румяный пирог с яблоками и корицей.
Выставила дымящиеся чашки на мельхиоровый поднос и понесла в комнату. Римма Васильевна, завидев меня в дверях, тут же расплылась в широкой улыбке, театрально похлопав сухой ладонью по месту рядом с собой:
– Элечка, ты только посмотри, какое чудо наша Ниночка испекла! Аромат на весь дом! Ну золото, а не невестка. Заботливая, тихая, дай Бог каждому в старости такую опору в доме иметь!
Элеонора Яковлевна поправила толстые линзы очков на переносице и умиленно закивала, осторожно отхлебывая горячий кофе. Но стоило гостье извиниться, отставить чашку и выйти в уборную, лицо свекрови изменилось за одну секунду.
– Пирог у нее удался, надо же, – прошипела она. – Тесто клеклое, непропеченное, сыростью несет. Сама жри это месиво, приживалка. Моего сына специально пичкаешь дешевыми углеводами, чтобы он слег совсем? Чтобы квартира тебе одной досталась? Не надейся. Как пришла сюда с одним узлом барахла из своей провинции, так с ним и уйдешь.
У меня пальцы мгновенно заледенели, край подноса больно врезался в ладони.
– Римма Васильевна, – произнесла я. – Если тесто непропеченное – не ешьте. Оставьте на тарелке. А про чемодан я вам так скажу: продукты в этот дом каждую неделю покупаю я на свою зарплату, и квитанции за свет и воду тоже я оплачиваю. Так что про приживалку вы поаккуратнее.
Свекровь дернулась всем телом, уронив ложечку на ковер. Она вытаращила на меня глаза, явно не ожидая, что я вообще открою рот. В коридоре громко скрипнула дверь ванной – возвращалась Элеонора Яковлевна.
Лицо Риммы Васильевны в то же мгновение разгладилось, она елейно пропела, глядя на меня снизу вверх:
– Нинуля, деточка, принеси нам еще бумажных салфеточек на стол, будь так добра!
Я молча развернулась, взяла на кухне пачку салфеток, швырнула их на край стола и ушла в свою комнату. Следующие двое суток мы общались исключительно кивками. Вадим, уткнувшись в свои бумаги, даже не поднял головы и ничего не заметил – он давно выработал глухоту к склокам.
***
Второй эпизод случился в середине месяца. Давление сменило вектор – теперь это было методичное унижение при сыне. К нам приехал Антошка. Сдал сложную сессию, ввалился в прихожую радостный, шумный. Бросил мокрую от дождя куртку на пуфик.
Я быстро разогрела суп, нарезала черный хлеб, достала горчицу. Мы сидели втроем за кухонным столом. Римма Васильевна сидела напротив, медленно размешивала сахар в кружке. Она ласково, кончиками пальцев погладила внука по плечу, вздохнула с легкой грустью и посмотрела на меня:
– Антошенька, маме твоей тяжело дается любой интеллектуальный труд. Она же у нас всю жизнь в бухгалтерии на автобазе просидела, на калькуляторе числа складывала, там ума много не надо. Зато готовит… ну, как умеет, так и стряпает. Выше головы ведь не прыгнешь, правда, моя хорошая? Главное в жизни женщины – удачно замуж выйти.
Антон замер с поднятой ложкой. Он перевел непонимающий взгляд с бабушки на меня, наморщил лоб. И тут на кухню вошел Вадим. Услышал концовку фразы, достал контейнер с маслом и, не поворачиваясь, бросил:
– Мам, прекращай. Нормальная у Нины профессия, у нее вообще-то высшее экономическое.
Римма Васильевна тут же приложила сухую ладонь к воротнику платья:
– Конечно, сыночек. Конечно. Для тебя она самая лучшая. Жаль только, что из-за ее узкого кругозора мы растеряли всех прежних приличных знакомых. Никто в гости не заходит. Но мы ее любим, правда? Какая уж досталась – вся наша.
У меня горели мочки ушей. Четверть века я гладила его рубашки по утрам, экономила на себе, чтобы нанять репетиторов сыну, тащила семью из долговой ямы. А сейчас сижу здесь, сжимая в руке кусок хлеба и слушаю, как меня на глазах у моего же взрослого ребенка, закатывают под плинтус.
– Римма Васильевна, – спокойно начала я. – Мой «узкий кругозор» и мои навыки помогли вашему сыну не сесть в тюрьму за махинации его партнеров. Я лично переписывала ту отчетность три ночи подряд. И диплом у меня не купленный в переходе. Не нужно лепить из меня деревенскую глупышку. Антош, я пойду пройдусь до магазина.
Я резко отодвинула стул. Вадим вскочил, побежал за мной в коридор, пытаясь перехватить рукав моего пальто:
– Нин, ну ты чего завелась на ровном месте? Мама же старый человек…
Я выдернула руку, молча намотала шарф, с силой захлопнула входную дверь и пошла месить лужи к метро. Домой вернулась поздно вечером, когда в окнах уже не горел свет. Римма Васильевна сидела в кресле-качалке, обмотав голову пуховым платком, рядом на столике лежал тонометр и пузырек корвалола. Как всегда…
Стоило мужу выйти на балкон покурить, как свекровь приоткрыла один глаз, сфокусировалась на мне и еле слышно, одними губами прошептала:
– Жаба неблагодарная. Ничего, скоро Вадик прозреет. Вылетишь отсюда со свистом, глазом моргнуть не успеешь.
Я промолчала.
***
Гром грянул в субботу. Вадиму исполнялось пятьдесят пять лет – дата солидная. В гостиной раздвинули советский стол-книжку, накрыли его накрахмаленной белой скатертью. Собралась вся немногочисленная, но очень важная родня: родной брат Вадима Олег, его грузная жена Лариса, двоюродная сестра и еще пара старых институтских друзей дома.
Стол буквально прогибался от тарелок. Я провела на ногах трое суток: отбивала и запекала буженину в фольге, заливала рыбу желатином, крутила рулетики, крошила оливье, до блеска натирала полотенцем хрустальные рюмки, чтобы на них не осталось ни единого отпечатка. Римма Васильевна восседала во главе стола, откинувшись на спинку стула, в своем парадном бархатном платье.
Сначала все шло по накатанному, привычному сценарию. Звенели вилки о фарфор, передавались салатницы, кто-то жевал, кто-то смеялся. Римма Васильевна негромко постучала десертным ножом по стеклянному графину. Взяла бокал с янтарным хересом:
– Дорогие мои! Я хочу выпить за моего сына. Вадечка, ты – моя гордость и нерушимая опора. И, конечно, огромное спасибо нашей Ниночке.
Она плавно повернула голову ко мне, ее лицо прямо-таки лучилось безграничной, материнской нежностью.
– Нинуля, ты у нас совершила настоящий подвиг. Да, пришлось многому учиться на ходу, привыкать к нашему дому, к городским порядкам… Но ты так стараешься! Мы все видим, как ты обхаживаешь Вадика, как стираешь, убираешь, как держишься за нашу семью обеими руками. Ты настоящая хранительница нашего очага, пусть и со своими… особенностями. Мы тебя очень любим, приживалочка ты наша дорогая!
Последнее слово она произнесла тихо, с мягкой, снисходительной улыбкой. Лариса за столом расплылась в улыбке, Олег громко гаркнул:
– За хозяйку!
Гости дружно подняли рюмки.
И тут Римма Васильевна совершила фатальную ошибку. Пользуясь тем, что гости начали активно чокаться, передавать друг другу хлеб и зашумели, она наклонилась ко мне через угол стола. Сделала вид, что заботливо поправляет мне завернувшийся воротничок на шелковой блузке, и зашептала прямо в ухо:
– Видишь, как я тебя перед людьми выгораживаю? В ножки мне должна кланяться, что терпим твое рязанское лицо. Смирись, нищебродка, ты здесь никто. Твое место у параши.
Звук чужих голосов, звон бокалов, хруст вилок по тарелкам – все это вдруг разом исчезло. Будто кто-то выдернул шнур из розетки. В голове у меня прояснилось.
Я опустила глаза на скатерть. Взяла бокал за тонкую граненую ножку. Встала. Вадим, сидевший по левую руку, поднял глаза от тарелки с холодцом и одобрительно кивнул:
– Нин, тост хочешь сказать? Давай.
Я взяла десертную вилку и дважды ударила по хрусталю. Гости перестали жевать и повернули ко мне головы.
– Да, тост. Я хочу выпить за предельную честность за этим столом. И за выдающееся актерское мастерство Риммы Васильевны.
Олег перестал жевать ломоть колбасы.
– Вы сейчас все так радостно улыбались и кивали, когда мама ласково назвала меня «приживалочкой». Вы подумали, это такая милая семейная традиция. Но это не шутка. Это мой официальный статус, который Римма Васильевна выдала мне в день, когда мы внесли наши вещи в коридор этой квартиры.
Римма Васильевна поперхнулась воздухом.
– Ниночка, деточка, ты, кажется, перебрала вина, присядь, – ее голос дрогнул.
– Нет, Римма Васильевна, я не перебрала, я за весь вечер выпила полстакана воды, – я поставила фужер на стол. – Я хочу, чтобы все присутствующие здесь наконец узнали. Вот вы, Олег, вы, Лариса. Вы думаете, мы живем в мире и гармонии? А знаете ли вы, что ваша любящая мама каждый день, стоит только Вадиму выйти за порог, называет меня «коровой», «нищебродкой» и «жабой неблагодарной»? Знаете ли вы, что ровно минуту назад, когда она заботливо поправляла мне воротничок на глазах у всех, она прошептала мне в самое ухо: «Твое место у параши, целуй мне ноги, нищебродка»?
– Нина! – Вадим подскочил со стула. – Ты что такое несешь?! Мама в жизни бы…
– Могла, Вадик. И делала это регулярно все семь лет, – я повернулась к мужу. – Расскажите гостям, Римма Васильевна! Расскажите, как вы наедине каждый день называете мои пироги и супы тошнотворным месивом, а при людях хвалите мои золотые ручки!
Римма Васильевна стала абсолютно серой, в цвет сигарного пепла. Она схватилась обеими руками за ворот бархатного платья, начала судорожно хватать ртом воздух, запрокидывая голову назад. Олег сидел, ссутулившись, с открытым ртом, глядя на мать широко открытыми глазами. Лариса прикрыла рот пухлой ладонью.
И тут с другого конца стола подал голос Антон.
– А мама правду говорит, – произнес сын. – Я сам слышал про автобазу и про то, что она дура из провинции.
Это был удар. Я обвела взглядом моргающего Вадима, потную, красную свекровь. Потом стянула с плеч нарядный платок и бросила его на спинку стула.
– С днем рождения, Вадик, – сказала я, глядя на мужа. – Посуду сегодня помоете сами. А я пойду в спальню собирать вещи.
***
Прошло два года. Время перемалывает все, но эффектных сцен с раскаянием на коленях и слезными объятиями на вокзале в моей жизни не случилось. Да я их и не ждала. Мы с Вадимом официально оформили развод через три месяца после того банкета. Он так и не смог переварить, что я «опозорила старую мать перед всей родней» и устроила этот безобразный скандал на его юбилее.
Вадим сильно сдал, похудел, плечи его согнулись еще сильнее. Он остался жить с матерью в той просторной квартире на Соколе. Сама Римма Васильевна после удара, который случился через полгода, оказалась прикована к кровати. Говорят, характер ее испортился окончательно, она целыми днями стучит здоровой рукой по тумбочке, требуя внимания. Сиделки от нее сбегают через неделю, и Вадим теперь тянет этот крест один.
Антошка после института живет со мной. Мы снимаем квартиру на Речном вокзале. Я вернулась в профессию, создала небольшое бухгалтерское агентство.
Бывший муж перед дверями ЗАГСа, сжимая в руках паспорт, процедил мне сквозь зубы, что я могла бы просто в любой день молча собрать сумку и уйти. Не устраивать этого публичного судилища, не бить наотмашь пожилого, больного человека при всех ее родственниках. Да и Лариса, жена Олега, как-то позвонила по делу и, вздохнув в трубку, обронила:
– Перегнула ты палку, Нина. Старость надо жалеть, сор из избы при чужих людях выносить позорно.
Что ж, может они и правы. Но и я тоже считаю, что правильно сделала. Иначе никто бы ничего не понял.
