Двадцатого числа приходит перевод. До двадцатого я живу как человек, у которого есть дата, а после двадцатого — как человек, у которого есть деньги. Разница между этими двумя людьми небольшая, но я её чувствую.
В шесть сорок Тамара Петровна начинает мычать. Не от боли. Просто у неё в шесть сорок утро.
— Петровна, я слышу. Я тут.
— Пи.
— Пить сейчас дам. Сначала поверну.
Правой рукой она держится за бортик, левая лежит как чужая. Весит она сорок восемь килограммов, и я до сих пор не понимаю, откуда в сорока восьми килограммах столько тяжести. Переворачиваю, подкладываю валик, меняю всё, что надо менять, протираю, сушу, смотрю кожу на бедре — там было красное пятно, две недели я его выхаживала, и я этим пятном гордюсь больше, чем аттестацией на первую категорию.
— Пи, — говорит она уже с укором.
— Ну ты и зануда.
— Да.
Она отвечает одним словом, и почти всегда попадает.
Я скажу честно, потому что врать тут некому: я её не люблю. Не в том смысле, что мне её не жалко. Жалко до неприличия. Но когда она в три ночи начинает тянуть своё «о-о-о», а я на раскладушке в коридоре, и мне в семь вставать, я лежу и злюсь. Злюсь на восемьдесят один год, на её левую руку, на всю эту историю. Потом встаю, поворачиваю, поправляю и опять злюсь, только уже на себя. Сиделка — это не святая. Святые не смотрят, сколько осталось до двадцатого.
По вторникам приходит медсестра из поликлиники, Гузель, тридцать пять, спокойная как стол. Она делает что надо, мыет руки и говорит две фразы, всегда одни и те же:
— Ирина, левая сторона не заработает, и речь короткой останется. Ваша задача — переворачивать и держать кожу сухой, остальное не в наших руках.
— Я поняла, Гузель.
— Вы хорошо поняли, я вижу. Редко такое вижу.
Вот из-за этих слов я потом три дня хожу и думаю, что я молодец. Дешёвая радость, но её никто не отменял.
Платит Валера, сын. Ему сорок четыре, живёт в Москве, работает в какой-то логистике, звонит два раза в неделю и всегда говорит «Ирина, спасибо вам огромное» таким голосом, каким говорят «не уходите, пожалуйста». Сорок тысяч в месяц на карту. Отдельно шесть на памперсы, пелёнки, еду — по чекам, я их фотографирую и отправляю, он ни разу не проверил, но я всё равно фотографирую. Квартира его. Мать прописана у него тут, в этой самой двушке на Мингажева, а я тут никто. Я тут руки, которые приходят в восемь и уходят в восемь, а если сорвёт — остаюсь на раскладушке.
Без трудового, без договора, без ничего. Как у тысячи женщин в моём городе и в вашем тоже.
В садике я воспитатель старшей группы. Летом у нас как у всех: отпускные пришли в мае, двадцать семь тысяч, и красиво ушли в четыре дня — зубной, долг, обувь, тёткины квитанции. Дальше до августа тишина. Вот эта Петровна и есть моё лето.
Тётке Нине шестьдесят четыре, она хозяйка двушки на проспекте Октября, где я прописана и живу. Она меня не гонит. Она вообще хороший человек, просто у неё в голове калькулятор, который не выключается никогда.
— Ира, вода подорожала.
— Я видела.
— С двоих выходит четыре шестьсот. Твоя половина — две триста.
— Я положу в пятницу.
— Я не тороплю. Я просто говорю, чтобы ты знала цифру.
Я знаю цифру. Я знаю все цифры в этой квартире, включая цену её лекарства для давления и сколько стоит вынести старый шкаф. Один раз, в марте, когда я задержала на десять дней, она сказала одну фразу. Не злую. Сказала и ушла чистить картошку:
— Я эту квартиру одна тянула двадцать лет.
Всё. Больше ничего. Но я эту фразу с тех пор ношу с собой, как справку. Второй раз я её услышать не хочу. Мне сорок, мне некуда съезжать, и незачем — а фразу слышать не хочу.
Про Марата.
Мы прожили двенадцать лет. Ему сейчас сорок два, кладовщик на базе, живёт у брата Ильдара в Черниковке. Развелись три года назад, тихо, без делёжки, потому что делить было нечего: машину он забрал, долг за машину тоже, а квартира тётки к нему отношения не имела ни одного дня. Детей у нас нет. Это отдельная тема, и я её сейчас не открою.
В браке мои руки считались общим имуществом. Не в скандальном смысле. Он говорил ласково:
— Иришка, зайди к моей матери, тебе же несложно. Ты с детьми умеешь, а она как ребёнок стала.
И я заходила. Мыла, кормила, стригла ногти, слушала про соседку-воровку. Потом у его матери сломалась нога, потом были две зимы, и я помню, как он однажды сказал своей сестре по телефону, при мне, гордо:
— А чё, у меня Ира умеет. Ей не в тягость.
Мне было в тягость. Но я умела, и от этого было стыдно, как будто я сама виновата, что научилась.
Теперь я умею за деньги. И это, я вам скажу, совершенно другое умение.
Дальше начинается то, из-за чего я вообще это рассказываю.
Четверг. Я пришла в восемь, Петровна была сухая и спокойная, я поставила кашу и вышла на площадку вытряхнуть половик. На площадке стоит Ринат Фаритович из сорок второй, семьдесят лет, всё знает, всех помнит. И говорит мне, доброжелательно так:
— Ирина, а мужик твой чего давно не заходит? Который с базы.
— Ринат Фаритович, он мне три года не мужик.
— Да ну? А мне он в прошлый месяц у подъезда руку жал.
Вот и весь канал утечки. Никакой интриги. Пенсионер с хорошей памятью на лица.
В субботу Марат пришёл с ведром.
Он всегда так делал: «по старой памяти». В смысле — у него на базе бывает всякое неучтённое, и он это неучтённое разносит по родне, чтобы чувствовать себя человеком, который приносит. Стоит в дверях, в руке белое ведро с эмблемой, улыбается.
— Здорово. Вот, майонез ведро. Матери моей взял и тебе прихватил.
— Мне не надо.
— Да возьми, Ир, чё ты. Оно долго стоит.
— Марат, тут старушка лежит. Она майонез не ест.
— А ты ешь.
Я его впустила. Вот это моя ошибка, и я её признаю сразу, чтобы потом не оправдываться. Впустила на три минуты в прихожую, а он прошёл на кухню, поставил ведро и по дороге посмотрел в коридор. А в коридоре стоит раскладушка. Застеленная. С моей подушкой в наволочке в клетку.
Он остановился.
— Ты чё, ночуешь здесь?
— Иногда.
— Иногда — это сколько?
— Марат, тебе зачем?
— Да просто. Интересно.
Он ушёл, а я стояла и понимала, что он не «просто». У Марата «просто» не бывает. У него в голове мгновенно складывается таблица: раскладушка, значит ночь оплачивается, значит квартира ночью условно свободна, значит есть ресурс, который никто не использует.
Через два дня он позвонил.
— Ир, слушай. У Лены совсем тухло.
Лена — его младшая сестра, тридцать восемь, без работы с зимы. Раньше сидела в пункте выдачи на Сипайлово, пункт закрылся. Живёт то у матери в Салавате, то у Ильдара, а у Ильдара жена и двое, и там стоять негде, не то что жить.
— Мне жаль.
— Так а чё жаль. Она бы с тобой на подхвате. Вы вдвоём бабку и ворочали бы, а деньги пополам.
— Какие деньги пополам?
— Твои эти, московские.
Я даже не сразу нашлась.
— Марат. Это моя работа. Мне за неё платят сорок. Не восемьдесят. Пополам — это по двадцать. Ты предлагаешь мне отдать половину моего лета твоей сестре?
— Ты чё, жадная стала?
— Я стала считать.
— Тьфу. Раньше нормальная была.
Раньше я была нормальная — это, если перевести, «раньше ты соглашалась».
Он не отстал. Написал вечером в мессенджере, и я это сообщение сохранила, потому что у меня уже три года привычка сохранять. Написал так:
«Ночью квартира всё равно пустая, пусть Лена поспит. Никто не узнает. Бабка не считает».
Я не ответила. Я на следующий день позвонила Альбине — это мама Тимура из моей группы, она юрист, мы по садику знакомы, она мне один раз с расписками помогла. Спросила коротко, и она ответила так же коротко, спокойным своим голосом, без запугиваний:
— Ирина, квартира принадлежит сыну. Решает только он, кто там находится. Вы там по договорённости, не наниматель, вселять никого не имеете права — и его сестра, само собой, тоже. Если появится посторонний, собственник может просто попросить полицию его вывести, вот и вся история.
— То есть я никого пускать не могу.
— Вы даже не «не можете». Вам это просто не нужно.
Я поблагодарила и решила, что тема закрыта. Мне сорок лет, я двенадцать лет была замужем за Маратом, и всё равно решила, что тема закрыта. Так и живём.
В среду я пошла в аптеку у остановки, взяла упаковку памперсов, самые нормальные по цене, потом в «Пятёрочку» за кефиром и хлебом. Ходила минут сорок. Вернулась, открыла дверь — а в квартире пахнет не так.
Пахнет чужим шампунем.
В прихожей стоит сумка. Большая, полосатая, из тех, что берут не в гости, а насовсем. На кухне гудит чайник. В коридоре мокрый след от тряпки, значит пол уже вымыт. И в кухне на табуретке сидит Марат — сидит ровно, обе руки на коленях, лицо человека, который с утра сделал доброе дело и ждёт, когда это заметят.
И Лена. В моём фартуке.
— Ой, Ира, привет, — говорит Лена. — Ты не серчай, я фартук взяла, у меня своего нет.
Я поставила пакеты на пол. Я слышу, что Петровна спит, дышит ровно, и первая мысу меня была дурацкая, бытовая: главное, чтобы не разбудили, она потом два часа не уснёт.
— Марат. Что это.
— Это Лена.
— Я вижу, что это Лена. Что это такое.
И он сказал ту фразу. Ту самую, которую я теперь могу воспроизвести с точностью до вздоха, потому что она была сказана добрым голосом, вот что главное. Добрым.
— Ты бабушку одна не поднимешь. Лена поживёт во второй комнате, сын из Москвы не против — я спросил бы, если б надо.
«Я спросил бы, если б надо».
Вот как это делается, девочки. Не «я решил за тебя». Не «я тебя обокрал». А «я спросил бы, если б надо» — то есть надобности не возникло, потому что вопрос был мелкий, а мелкие вопросы решает он.
— Как вы вошли?
— Да я код помню. Ты при мне набирала, с ведром когда.
— Ты его запомнил.
— У меня память хорошая, — сказал он с гордостью.
Лена тем временем достала чашки. Не мои — из сервиза Петровны, из того, что стоит в горке и не трогается. Она этого не знала, откуда ей знать.
— Ир, я чай заварила. Сядь, ноги-то.
— Лена, положи чашку на место.
— Ага, сейчас, только налью.
И вот тут я хочу быть точной, потому что это самое неудобное место во всей истории. Лена не монстр. Лена вообще неплохая. Она вымыла пол во второй комнате, а там пол не мыли по-человечески с мая, потому что у меня руки до всего не доходят. Она разобрала пакеты. Она села напротив и начала говорить, и говорила искренне:
— Ир, я работать умею. Я и полы, и готовить умею, у меня мама лежала три недели, я всё это знаю. Ты не думай, я не приживалка. Я могу ночами. Ты домой будешь уходить, спать по-нормальному, а я тут. Ты только с Валерой поговори, чтоб он мне хоть пятнашку. Ну хоть десять.
— Пятнашку из моих сорока.
— Ну а откуда ж, — сказала она просто. — Ир, ну ты же понимаешь, что я на улице.
И тут у меня внутри всё пошло не так.
Не голова. Голова у меня как раз работала прекрасно, голова считала: сорок минус пятнадцать это двадцать пять, минус тёткины пять, минус проезд, минус зубной, август, квитанции, «я эту квартиру одна тянула». Голова считала бодро.
А в животе началась тошнота. Настоящая, физическая. От того, что в этой квартире, где пахнет старым телом, лекарствами и хозяйственным мылом, где я знаю каждое пятно на матрасе и каждый час этой женщины, стоит чужой чайник, и чужие руки достают чашки из горки. И я почему-то сразу поняла, что если я сейчас начну кричать, я проиграю. Потому что Лена мыла пол. Потому что Марат сидит с лицом помощника. Потому что руками мне возразить нечего: две пары рук лучше одной, это любая женщина подтвердит.
Возражать мне было нечем, кроме одного. Это моя смена. Моя карта. Мой август.
— Лена, ты закончила? — спросила я.
— Про что?
— Про то, что ты умеешь. Ты договорила?
— Ну. В общем, да.
— Хорошо.
Я взяла телефон и набрала Валеру. При них. Без предупреждения. Включила громкую и положила телефон на хлебную доску — она деревянная, тяжёлая, на ней хорошо слышно.
Марат дёрнулся:
— Ты чё делаешь.
— Звоню собственнику. Ты же говорил, что спросил бы, если б надо. Оказалось, надо.
Три гудка. Потом Валера, немного запыхавшийся, как всегда:
— Ирина, здравствуйте! Что-то с мамой?
— Мама спит, всё нормально. Валерий, у меня другой вопрос. У вас в квартире сейчас посторонний человек. Женщина, тридцать восемь лет, с сумкой. Её привёл мой бывший муж, пока меня не было, по коду, который он подсмотрел. Говорит, вы не против.
Пауза была короткая. Секунды две.
А потом я услышала, как у мужчины в Москве включается страх за своё. Не злость. Страх.
— Кто такая? В смысле — кто? Ирина, я никого не знаю! Я вам одной доверил, у меня там мамины документы в столе, у меня квартира! Какая женщина, вы с ума сошли?
— Я не с ума. Я вам звоню при них, чтобы вы сами сказали.
— Я не оплачиваю двух! Вы слышите? Я не оплачиваю двух человек, у меня и на одного тяжело идёт, я кредит перекладываю! И если там посторонние — я тогда всё, я маму в платный пансионат оформляю и закрываю тему, там сорок восемь в месяц и никакой головной боли! Ирина, извините, но я так сделаю!
— Я слышу.
— Кто мужчина этот? Он что, родственник?
— Никакой. Бывший муж. Сестру пристраивает.
— Пусть выйдут оба. Прямо сейчас. Вы можете участкового вызвать, я подтвержу, я владелец.
Лена сидела и смотрела на хлебную доску.
Я потом много думала про её лицо в эту минуту. Она же не испугалась полиции. Она услышала другое: что её вынули из этой квартиры одним чужим мужским испугом. Не мой характер её выкинул, не моя ругань, не её собственная наглость. Просто где-то в Москве мужчина сорока четырёх лет испугался за квадратные метры и за мамины документы в столе, и всё. Полтора часа её жизни здесь, вымытый пол, фартук, «я могу ночами» — ничего не весило. Ноль.
Марат встал.
— Валера, вы меня слышите? — сказал он громко, в доску. — Я же помочь хотел. Я эту женщину знаю двадцать лет, она с моей матерью сидела бесплатно, я же не с улицы…
— Я вас не знаю, — сказал телефон. — Выйдите из квартиры.
Такое короткое слово «выйдите». Я никогда не слышала, чтобы Марат на него не нашёл ответа.
Он нашёл, конечно. Развернулся ко мне и заговорил уже без доброго голоса:
— Ты нормальная? Ты меня перед человеком выставила.
— Ты сам себя выставил. Ты сказал, что он не против.
— Я по-родственному!
— Марат, мы три года в разводе. У нас нет родственного.
— Лен, собирайся, — сказал он. — Тут людей нет.
Лена собиралась молча. Сняла фартук, аккуратно повесила его на крючок — аккуратнее, чем висел до неё. Взяла сумку. У двери повернулась:
— Ир, ты могла бы по-человечески сказать. Просто «нет». Я бы ушла.
Она была права, и это самое неприятное в её словах.
— Могла бы, — сказала я. — Но ты бы не ушла, Лена. Ты бы осталась до вечера, потом до утра, потом твой брат позвонил бы мне и объяснил, что выгонять сестру на улицу — это грех. И я бы через неделю отдавала тебе пятнадцать и ещё чувствовала себя виноватой. Я это кино уже смотрела.
— Дура ты, — сказала она без злобы, устало. — Мы бы вместе тянули.
— Мы бы вместе тянули мои деньги.
Они ушли. Я закрыла дверь, повернула замок и села на табуретку в прихожей, где стояла сумка.
Никакого торжества не было. Я вам обещала правду, поэтому: не было. Была дрянь во всём теле и одна очень ясная мысль — он ведь вернётся. Не сегодня. Через месяц, с ведром чего-нибудь, с новой идеей, с добрым лицом. И код он теперь знает.
Вот из-за этой мысли я сделала следующее, и тут я уже не оправдываюсь совсем. Тут я сделала это сознательно и трезво.
Я открыла переписку и переслала Валере скриншот. Тот, где Марат пишет: «Ночью квартира всё равно пустая, пусть Лена поспит. Никто не узнает. Бабка не считает».
Чужие сообщения. Да. Пересылать чужие сообщения — не самый чистый поступок в мире, я знаю. Решайте сами, имела я право или нет, мне уже без разницы.
Написала сверху одну строчку:
«Валерий, это он писал мне восемь дней назад. Денег я не прошу, ставка меня устраивает. Прошу одного: больше его в квартиру не пускать. Это мой заработок».
Он перезвонил через четыре минуты.
— Ирина, я прочитал. «Бабка не считает» — он про мою мать?
— Про вашу мать.
— Понятно. — Голос у него стал жёсткий и деловой, я его таким ни разу не слышала. — Код меняю сегодня. Новый скину только вам и медсестре. И я соседу позвоню, Ринату Фаритовичу, у меня есть его номер, скажу, чтобы он этому в подъезд не открывал и вообще с ним не разговаривал.
— Хорошо.
— Ирина. Я вам, честно, полдня трясся. Я же там ничего не контролирую, я в Москве. Вы правильно сделали, что при них позвонили. Мне так проще — когда я слышу и решаю.
— Я поэтому и позвонила.
— Ставку с сентября подниму. Немного, но подниму.
— Спасибо.
Он поставил новый код в тот же вечер, прислал в сообщении, четыре цифры, я их сразу выучила и удалила сообщение.
А про Марата я поняла главное только к ночи. У него ведь не деньги отобрали. У него отобрали лицо. Он двадцать лет в своей родне ходил в человеке, который помогает: то ведро, то сестру пристроил, то «у меня Ира умеет». Он этим торговал, это была его валюта. А теперь в Москве сидит мужчина, который считает Марата не родственником бывшей жены — жены-то уже нет никакой, — а риском для квартиры. Человеком, из-за которого меняют код.
Ничего я не отсудила. Ни копейки, ни бумажки. Я его просто сдала его же добротой: он же помогал.
Домой я вернулась около девяти. Тётка Нина мыла посуду и сразу сказала:
— Ты сегодня странная.
— Устала.
— Ты не устала, ты странная. Другое лицо.
Она такие вещи видит, как рентген, и никогда не докапывается — просто отмечает вслух и ждёт. Я ничего рассказывать не стала. Про Петровну она знает в общих чертах: «Ира подрабатывает у старушки». Про Марата и Лену она бы не поняла или, хуже, поняла бы по-своему и три недели выдавала бы мне мнения.
Я достала из кошелька пять тысяч и положила на стол.
— Это что?
— Июль. Моя половина. И на хлеб сверху.
— Квитанции ещё не пришли.
— Придут.
Она вытерла руки, посмотрела на деньги, потом на меня.
— Ты вперёд никогда не платила.
— Теперь плачу.
— Случилось что?
— Нет.
Вот так вот. Пять тысяч за право не объясняться. Странная покупка, если со стороны. Но я вам объясню по-взрослому: пока деньги лежат на столе раньше срока, в этой квартире ко мне нет ни одного вопроса, и фраза «я эту квартиру одна тянула» не звучит. Мне сорок лет, я за эту тишину заплачу и в августе вперёд, если получится.
Тётка убрала деньги в жестянку и сказала:
— Кефир не покупай, у меня два.
— Ладно.
Марат позвонил на следующий день, в обед.
— Довольна?
— Что случилось?
— Лена в автобусе едет. В Салават, к матери. Три часа тряски. Ты этого хотела?
— Я хотела работать одна, как договаривалась.
— Мне Ильдар вчера полтора часа мозг ел. Спасибо тебе.
— Марат, ты Лену привёл в чужую квартиру и сказал за собственника «он не против». Полтора часа — это мало.
— Ты знаешь, кто ты?
— Знаю, — сказала я. — Женщина, у которой лето закрыто.
И положила трубку первой. Это, может, мелочь, но за двенадцать лет брака я первой не положила ни разу.
Петровна в тот день проспала до одиннадцати — редкость. Я успела перемыть всё, что трогала Лена, включая фартук. Чашку из горки, ту самую, из которой она пила, я вымыла отдельно, с содой, вытерла и поставила на место, ободком в ту же сторону, как стояла.
Потом Петровна замычала, я пошла поворачивать.
— Пи.
— Сейчас, Петровна. Сначала поверну, потом пить.
— Да.
Я подложила валик, проверила бедро — красноты нет, — подняла ей голову и дала воды из поильника, двумя порциями, как она любит. Она попила, откинулась и посмотрела на меня своим единственным работающим глазом, который всё видит.
— Ти-хо, — сказала она.
— Тихо, — говорю. — Никого нет.
— Хо-ро-шо.
Хорошо, Петровна. Спи.
