Степан Егорович разговаривал с баранами.
Не то чтобы они отвечали — хотя, если честно, иногда ему казалось, что отвечают. Просто по-своему. Блеяньем, движением ушей, тем, как подходили к оградке и тыкались мокрыми носами в его ладони — каждый по очереди, соблюдая какой-то свой, бараний порядок.
— Ну чего, Борька? — говорил Степан Егорович, почёсывая самого крупного, черномордого, за ухом. — Опять ворота подкопал? Я ж тебе русским языком: не лазь к кобылам. Они тебя не понимают, а ты их пугаешь.
Баран смотрел янтарными глазами и жевал. В глазах — ни раскаяния, ни понимания. Одна баранья безмятежность.
— Ладно, живи пока, — вздыхал Степан Егорович и шёл к лошадям.
Лошадей было две — кобыла Зорька, гнедая, степенная, и мерин Гнедко, рыжий, с белой проточиной на лбу. Степан Егорович купил их лет пять назад у цыган, проезжавших через деревню. Цыгане тогда посмеялись: «Дед, ты б ещё верблюда взял. Тебе-то они зачем? Ты ж не пашешь, не ездишь — так, для красоты держишь?»
«Для души», — ответил он коротко, и цыгане, почувствовав что-то, смеяться перестали.
Теперь Зорька и Гнедко стояли в просторном загоне, крытом шифером, и ждали утреннюю порцию овса. Степан Егорович сыпал овёс, гладил тёплые бока и думал о том, что лошадь — самое мудрое животное на свете. Она всё понимает. Она смотрит на тебя — и видит насквозь.
Эту фразу он когда-то вычитал в старом журнале «Коневодство» и с тех пор повторял её всем, кто готов был слушать. Готовых было мало.
В деревне Степана Егоровича считали чудаком.
Не злым, не жадным, не вредным — именно чудаком. Как гриб с глазами. Семьдесят два года деду, живёт один в крепком доме на краю деревни, держит шесть баранов и двух лошадей. Сарай у него — полный скотный двор, отапливаемый, с автопоилками, которые он сам смастерил из старых труб и бачка от стиральной машины. Сено заготавливает сам, вручную — косой машет так, что молодые завидуют. Комбикорм возит из райцентра на старой «Ниве». Пенсию тратит на ветеринара — раз в месяц приезжает фельдшер из районной ветстанции, осматривает всю его живность, берёт три тысячи за визит.
— Ты бы, Егорыч, хоть одного барашка на мясо пустил, — говорили соседи. — Зачем тебе столько? Шерсть с них — пять кило в год, а корма жрут — тонны. Овчинка выделки не стоит.
— Не стоит, — соглашался Степан Егорович. — И не надо.
— Так отдай! Я бы купил. Жена на юбилей хочет плов сделать. Хороший баран, молодой — пять тысяч дам.
— Не продаётся.
— Десять дам!
— Не продаётся, Саня. Извини.
Сосед Саня, здоровенный мужик пятидесяти лет, краснел лицом, разводил руками и уходил. А потом, уже у себя во дворе, говорил жене:
— Совсем дед умом тронулся. Живёт один, деньги на ветер швыряет. Ему б внукам помогать, а он баранам овёс покупает.
Жена вздыхала, соглашалась. Так думала вся деревня.
Внук у Степана Егоровича был. Звали Митей, пятнадцать лет. Жил с матерью — дочерью Степана Егоровича — в столице республики. Приезжал на лето, как и полагается городскому подростку: с неохотой, с планшетом в рюкзаке, с наушниками на шее.
Первые дни Митя маялся. Интернет в деревне был плохой — узкополосный, через спутниковую тарелку. Развлечений — никаких. Магазин один, и тот работал до шести. Сверстников нет — все разъехались кто куда.
— Дед, тебе не скучно? — спросил он на третий день, сидя на крыльце и глядя, как Степан Егорович чинит хомут. Хомут был старый, потёртый, но дед возился с ним, как с музейным экспонатом.
— Скучно? — переспросил дед. — А чего скучать-то? Вон у меня Борька. Зорька. Гнедко. Манька, Дунька, Клашка, Васька, Петька. Восемь душ. С ними не соскучишься.
— Это бараны и лошади, — сказал Митя. — Они же не люди.
— А люди лучше, что ли? — дед прищурился. — Человек тебе сегодня одно говорит, завтра другое. А баран — он всегда баран. Надёжный, как кирпич.
Митя хмыкнул. Посмотрел на деда — сухой, жилистый старик с большими руками и светлыми, выцветшими от времени глазами. В этих глазах было что-то такое, чего Митя не понимал. Не юродивость, не старческое слабоумие. Что-то другое. Какая-то спокойная, уверенная правота, которой у городских людей не бывает.
Спросить про баранов Митя решился на пятый день.
Они шли с дедом через поле — возвращались с дальнего покоса, где Степан Егорович ворошил подсохшее сено. Солнце садилось. В траве стрекотали кузнечики.
— Дед, а почему ты их не режешь? — спросил Митя.
— Кого?
— Баранов. Они же для мяса. Их все режут.
Степан Егорович остановился. Посмотрел на внука долгим взглядом, потом снял кепку, вытер лоб.
— А зачем?
— В смысле — зачем? — не понял Митя.
— Зачем их резать, если они живые?
— Ну, для еды. Чтобы съесть.
— Я и без них поем. Картошка есть, капуста, грибы, ягода. Хлеб пеку. Молоко у соседки покупаю — творог делаю, сметану. Каши варю. Чего мне ещё надо?
Митя задумался. Действительно: дед не покупал мяса. Не ел колбасы. В холодильнике — яйца, молоко, овощи. На столе — ржаной хлеб, который он пёк сам, в русской печи. В огороде — всё своё. Жил, как будто двадцать первый век прошёл мимо него стороной, а он и рад.
— Но это же странно, — сказал Митя. — Все так делают. Растят скотину и режут. Это нормально.
— Нормально, — согласился дед. — А я — ненормальный. Я с ими разговариваю. Ты вот с собакой разговариваешь?
— Ну, бывает.
— А с бараном?
— Нет.
— Вот попробуй. Они, знаешь, какие благодарные. Ты ему слово — он тебе ухом поведёт. И на душе легче.
Митя не нашёлся, что ответить. С одной стороны, дед говорил странные вещи. С другой — что-то в этом было. Что-то такое, от чего Мите становилось не по себе. Он привык, что всё в мире имеет цену. Что кошка — для того, чтобы мышей ловить. Собака — для охраны. Баран — для шашлыка.
А дед жил в мире, где баран — для того, чтобы быть бараном. Просто быть. Дышать, жевать траву, подкапывать ворота и получать за это почесушки за ухом. И этого было достаточно.
Настоящий разговор случился позже.
В середине августа в деревню приехали городские — компания из четырёх мужиков на двух внедорожниках. Остановились у Сани: то ли родственники, то ли друзья. Поставили мангал, достали мясо, пиво.
Вечером Саня зашёл к Степану Егоровичу. Не один — с одним из городских, крупным, в дорогой куртке, с золотой цепью на шее.
— Егорыч, тут такое дело, — начал Саня, пряча глаза. — У Кости юбилей завтра. Сорок лет мужику. Хотим шашлык сделать. Свежий, с дымком. Я ему про твоих барашков рассказал. Он хорошие деньги даст. Пятнадцать тысяч за одного. Любого.
— Пятнадцать, — повторил Степан Егорович, как будто пробуя слово на вкус.
— Ага. Деньги сразу. Ты только скажи — я сам всё сделаю. И разделаю. Тебе и руки марать не придётся.
Степан Егорович молчал. Митя стоял в дверях, смотрел то на деда, то на Саню.
— Саня, — сказал наконец дед тихо, — я ж тебе уже говорил. Не продаются они.
— Да ладно тебе! — встрял городской. — Дед, пятнадцать тысяч! Это ж целое состояние! Ты на эти деньги два месяца жить можешь! Тебе-то они зачем? У тебя их шесть штук! Ну убудет один — останется пять. Ты ж не заметишь!
— Я замечу, — сказал Степан Егорович.
— Что?!
— Замечу, говорю. У меня каждый по имени отзывается. Вот ты, Костя, если у тебя друг пропадёт — заметишь?
Костя опешил. Посмотрел на Саню, потом снова на деда. Усмехнулся:
— Ты это, дед, барана с человеком-то не равняй. Баран — он баран и есть. У него ни души, ни ума. Трава и вода — вот и все его интересы.
— А у тебя какие интересы? — спросил Степан Егорович. — Шашлык и пиво?
Повисла пауза. Саня крякнул. Костя побагровел.
— Короче, — сказал он, — двадцать тысяч. Последняя цена. Завтра утром мы уезжаем. Если надумаешь — дай знать.
И они ушли. А Степан Егорович остался сидеть на крыльце. Митя присел рядом.
— Дед, двадцать тысяч, — сказал он осторожно. — Это правда много. Можно было бы…
— Что? — перебил дед. — Что можно было бы? Телефон тебе новый купить? Кроссовки?
Митя замолчал. Ему стало стыдно, хотя он не понимал почему.
— Ты вот что, Митя, — дед повернулся к нему. — Ты меня спросил намедни: почему я их не режу. Я тебе не досказал. Хочешь — слушай.
— Хочу.
— Мне одиннадцать лет было, когда отец меня взял на первый забой. У нас тогда большое хозяйство было — коровы, свиньи, овцы. Жили как все. Я с детства к животным льнул — всё мне их жалко было. Но отец говорил: «Ничего, привыкнешь. Жизнь такая». И я пошёл. Отец зарезал барана. Я держал. Баран смотрел на меня. Прямо в глаза смотрел. И знаешь, что я увидел? Я увидел, что он всё понимает. Всё. И ему страшно. Так же страшно, как было бы мне, если б меня вели на смерть.
Дед замолчал. Потом продолжил:
— Я той же ночью убежал из дома. Меня нашли через два дня. Отец выпорол. Мать плакала. Но я уже знал: я этого делать не буду. Никогда. Я не осуждаю никого — люди живут как живут. Но сам — нет. Не могу. И когда я вырос, когда отделился, я себе слово дал: у меня живность будет жить своей смертью. Не от ножа, не от пули — от старости, от болезни, как Бог даст.
Митя слушал. Что-то у него внутри переворачивалось.
— А лошади? — спросил он.
— А лошади, — дед улыбнулся, — лошади — это отдельная история. Я на лошадь первый раз сел в пять лет. Меня дед посадил — мой дед, твой прапрадед. Он ещё до колхозов коней держал. И сказал мне: «Запомни, Стёпа: лошадь — не скотина. Лошадь — товарищ. Она тебя из огня вынесет, из воды вытащит, в бою спасёт. Относись к ней как к человеку. Лучше, чем к человеку». Я запомнил.
Ночью Митя не спал. Лежал на старом диване, смотрел в потолок и думал. Думал про деда, который в одиннадцать лет увидел такое, чего другие не видят и в пятьдесят. Думал про Борьку, который подкапывает ворота. Про Зорьку, которая носит деда на спине, когда тот объезжает поля. Про гнедого Гнедко с белой проточиной.
Утром он проснулся от крика. Кричали за сараем.
Митя выскочил на крыльцо. Во дворе стояли Саня, Костя и ещё двое городских. У Кости в руках было ружьё — охотничий карабин.
— Ты чё творишь?! — кричал Степан Егорович. Он стоял перед воротами сарая, раскинув руки. — Не пущу!
— Дед, отойди, — цедил Костя. — Мы по-хорошему. Ты сам не захотел. А баран твой ночью к нам во двор залез. Соседский, говорит, баран. Ворота подкопал. Так что мы имеем право. Ущерб имуществу. Он у нас мангал опрокинул, шампуры разбросал.
— Врёшь ты всё! — голос у деда дрожал. — Борька никуда не лазил! Он в сарае был, я проверял!
— Ладно, — Костя передёрнул затвор. — Мы его не тронем. Только посмотрим.
— Не пущу.
— Дед, уйди. Я серьёзно.
И тут из сарая вышел Борька. Сам. Подошёл к воротам, просунул морду между жердями и уставился на людей своими янтарными глазами. Как будто спрашивал: «Чего шумите?»
— Вот он! — крикнул Саня. — Точно он! Я ж говорил!
Костя вскинул карабин. И в этот момент Митя, сам не понимая, что делает, бросился вперёд.
— Не смейте! — закричал он, вставая рядом с дедом. — Это наш баран! Мы за него отвечаем! Если он вам что-то сломал, мы заплатим! А стрелять не дадим!
Степан Егорович посмотрел на внука. В его выцветших глазах стояли слёзы. Но он ничего не сказал. Только чуть подвинулся, давая Мите встать плечом к плечу.
Костя опустил карабин. Посмотрел на старика, на мальчишку, на барана, который всё так же безмятежно смотрел на людей.
— Ненормальные, — сказал он с отвращением. — Поехали отсюда.
И они ушли. Саня — последним, стараясь не встречаться с дедом глазами.
До конца лета Митя уже не спрашивал деда про баранов. Он сам втянулся. По утрам помогал чистить сарай. Таскал воду для автопоилок. Ворошил сено. И — странное дело — начал различать баранов. Борька — наглый, любопытный, вечно лезет куда не надо. Манька — тихая, скромная, держится в сторонке. Васька — толстый и ленивый, подходит к кормушке последним, но ест больше всех. У каждого — свой характер. Своя душа. Или что-то похожее на душу.
А ещё он научился сидеть на лавке у сарая и просто смотреть, как баран жуёт траву. Оказывается, это успокаивает. Даже лучше, чем планшет.
В последний день, перед отъездом в город, Митя сидел с дедом на крыльце. Степан Егорович, как всегда, что-то мастерил — на этот раз новую кормушку для овса.
— Дед, — сказал Митя.
— Чего?
— Я тебе денег пришлю. С первой зарплаты. Когда работать начну. На комбикорм. На ветеринара.
Степан Егорович отложил молоток. Посмотрел на внука. Долго смотрел, пристально.
— Ты это… — начал он и осёкся. — Ты, Митька… — и снова осёкся.
А потом просто обнял внука — молча, крепко, по-мужицки. И Митя вдруг понял: дед ждал этих слов. Может быть, всю жизнь ждал. Не денег — понимания. Что кто-то из родных наконец поймёт: его бараны — не блажь. Не старческое чудачество. А что-то гораздо более важное.
Вечером Митя уехал. А Степан Егорович пошёл к сараю. Борька уже стоял у ворот, ждал.
— Ну чего, — сказал дед, почёсывая его за ухом. — Вот такой у нас внук. Понял?
Баран повёл ухом. То ли понял, то ли нет. Но Степану Егоровичу показалось — понял.
