— Ну вот, это прихожая, — зачем-то объявил Виктор, как будто Шура сама не видела, куда зашла. — Разувайся, тапки в тумбочке, новые, мама купила.
— Мама купила или мама велела тебе купить? — уточнила Шура.
— Какая разница, — смутился муж. — Главное, что новые и твои.
Шура поставила сумки у порога и первым делом увидела фотографию. Она висела на крючке для одежды, в простой деревянной рамке с голубой ленточкой, продетой в петельку. Молодая светловолосая женщина смеялась и держала на руках девочку в розовом комбинезоне. Шура знала, что это Света и Даша. Знала, что Светы не стало четыре года назад, знала и всё остальное, что вообще можно узнать за полгода знакомства с вдовцом, у которого двое детей и мама с характером. Только одно дело знать, а другое — стоять в чужой прихожей с сумками и понимать, что прихожая теперь твоя.
— Я её не снимаю, — быстро сказал Виктор. — Даша не даёт. Там раньше Светина куртка висела, а когда куртку отдали, Даша туда фотографию повесила и сказала, что это мамин крючок.
— И правильно сказала, — кивнула Шура.
С кухни пахло жареной картошкой, гремели крышки. Свекровь, Зинаида Фёдоровна, пришла с утра, чтобы встретить невестку по-людски, как она выразилась по телефону. Но в прихожую так и не вышла, а продолжала что-то помешивать на плите, как будто в дом зашла не новая жена сына, а мастер из газовой службы.
— Здравствуйте, Зинаида Фёдоровна, — сказала Шура, заглядывая на кухню.
— Здравствуй, здравствуй, — не оборачиваясь, ответила свекровь. — Руки мой, всё готово. Лёшка спит, Дашка у себя дуется. Ты на неё внимания не обращай, она последнее время на всех дуется, даже на кошку.
— У вас кошка есть?
— Была, — вздохнула свекровь. — К соседям ушла, не выдержала.
Шура вымыла руки, села к столу и стала ждать, потому что чувствовала, что разговор сейчас будет. Зинаида Фёдоровна выключила конфорку, села напротив и сложила руки на коленях, как в очереди к врачу.
— Ты уж не серчай, но я скажу сразу, чтобы потом обид не было, — начала она. — Ты не на её место. Света у нас одна была, и другой такой не будет. Витька мужик, ему одному с двумя тяжело, я понимаю и не против. Но место её не трогай.
— Я не на её место, — спокойно ответила Шура. — Я на своё. Маму из дома не убирают, это правильно. А я теперь тоже тут.
Зинаида Фёдоровна готовилась к обиде или к слезам, а такого ответа не ждала, поэтому просто подвинула Шуре тарелку.
— Ешь, пока горячая, — буркнула она.
В дверях кухни появилась семилетняя Даша.
— Это моя мама там висит, — сообщила она, не здороваясь. — А у Лёшки мамы нет. Она уехала.
— Даша, — одёрнула её бабушка.
— Что Даша? Уехала же, — не сдавалась девочка. — Папа сказал, за лучшей жизнью. А вы к нам надолго?
— Насовсем, — ответила Шура.
— Все так говорят, — сказала Даша и ушла к себе.
Про Лёшину маму Шура тоже знала, хотя Виктор рассказывал о ней неохотно и каждый раз почему-то начинал с того, что был тогда сам не свой. После Светиных похорон он и года один не пробыл, как в его жизни появилась Жанна, весёлая, шумная и на девять лет моложе. Расписаться они не успели, а Лёша родиться успел, и Виктор записал его на себя по совместному с Жанной заявлению в загсе. Жанна продержалась до первого дня рождения сына, потом собрала вещи, сказала, что в няньки к Светиной дочке не нанималась, а свой пусть с отцом остаётся, раз так вышло, и уехала. Куда — никто толком не знал, номер она сменила. Виктор к тому времени уже ушёл в дальнобойщики, потому что там платили больше, так что дети то жили у бабушки, то бабушка неделями жила у них.
— Витька у меня хороший, только в быту безрукий, — рассуждала свекровь, пока Шура мыла посуду. — Он в рейс, а я тут с ними. Мне шестьдесят один год, у меня давление скачет, я уже не вытягиваю. Так что ты, конечно, помогай, раз пришла.
— Я не помогать пришла, — ответила Шура. — Я жить пришла.
— Ну-ну, — сказала Зинаида Фёдоровна. — Поживём, увидим.
***
Уже через неделю Шура знала, что она неродная. Ей сообщали это со всех сторон, как будто боялись, что сама она не догадается.
— Это Витькина новая, что ли? — громко спросила в магазине женщина из очереди, нисколько не смущаясь, что Шура стоит в двух шагах.
— Она самая, — так же громко ответила продавщица. — Неродная, с двумя чужими. Посмотрим, сколько протянет, та вон и с родным года не выдержала.
— Протяну, — сказала Шура, выкладывая на прилавок фарш, муку и два пакета молока. — Вы мне ещё пакет дайте, пожалуйста, самый большой.
Лариса, младшая сестра Виктора, пришла знакомиться в первую же субботу и тоже решила не ходить вокруг да около.
— Ты не обижайся, но я тебе как родной скажу, — начала золовка, едва присев к столу. — Ты им неродная и родной не станешь. Дашка мать помнит, Лёшка свою ещё найдёт, кровь своё возьмёт. Так что ты особо не вкладывайся, а то потом обидно будет.
— Мне уже говорили, — ответила Шура. — В магазине, на остановке и в поликлинике у регистратуры. Ты четвёртая.
— Я не говорю, я предупреждаю, — обиделась Лариса.
— Спасибо, я предупреждённая, — кивнула Шура. — Картошку будешь?
Лариса картошку съела, но ушла с видом человека, который сделал всё возможное, а дальше пусть сами разбираются.
Помощь пришла с другой стороны улицы. Напротив, в доме с синими воротами, жила Галина Степановна, которую все звали просто тётей Галей. Своих детей у неё не случилось, зато было трое приёмных. Взяли их с мужем из детского дома, а через два года муж ушёл, заявив, что на чужих горбатиться не подписывался. Тётя Галя вырастила троих одна, выучила, двоих выдала замуж, одного женила, и теперь по праздникам у синих ворот стояли три машины.
Тётя Галя пришла сама, без приглашения, с огромной алюминиевой кастрюлей под мышкой.
— Это тебе, — сказала она, ставя кастрюлю на стол. — Мне она теперь ни к чему, мои разъехались, а у тебя семья.
— Зачем мне такая большая? — удивилась Шура. — В неё ведро влезет.
— Затем, что семья — это когда кастрюля одна, — строго ответила тётя Галя. — Не каждому в свою мисочку, не бабушке отдельно, Витьке отдельно, а детям из пакета. Одна кастрюля на всех, и все за одним столом. Я в ней двадцать лет пельмени варила на свою ораву, она счастливая.
— Меня тут уже все неродной назвали, — пожаловалась Шура. — Даже продавщица.
— Меня так сорок лет зовут, — засмеялась соседка. — Я поначалу обижалась, ревела даже, а потом поняла, что слово само по себе ничего не значит. Родня — это не кровь. Родня — это кто остался. Кровь вон у Лёшки где-то по стране катается, и где она, никто не знает. А ты здесь, с кастрюлей.
— А если они меня так и не примут?
— А ты не жди, пока примут, ты просто живи. Дети не слова слушают, они смотрят, кто им по утрам кашу варит и кто на собрания ходит. И за маму с ними не воюй, и в мамы не лезь. Ты Шура, и хватит пока.
— А с чего начинать-то?
— Заведи субботу, — подумав, посоветовала тётя Галя. — У меня по субботам пельмени были. Все лепят, кто как умеет, хоть криво, хоть косо. Пока руки заняты, язык сам развязывается. Мои мне за пельменями такое рассказывали, чего ни на одном родительском собрании не услышишь.
***
В первую же субботу Шура замесила тесто, разложила на столе доску, поставила миску с фаршем и позвала детей.
— Я не буду, — сразу заявила Даша. — Это глупость. Пельмени в магазине продаются.
— В магазине продаются, — согласилась Шура. — А у нас лепятся. Не хочешь лепить, не лепи, просто посиди с нами.
Двухлетний Лёша лепить не умел, зато с удовольствием мял тесто и через полчаса был в муке от макушки до тапок. Даша сидела на краешке табуретки и делала вид, что читает. Шура лепила молча и никого не уговаривала. Минут через двадцать Даша книжку отложила.
— Ты неправильно делаешь, — сказала она. — Мама их с косичкой делала. Край вот так загибала, по кругу. Я помню, она мне давала край загибать.
— Покажешь? — спросила Шура.
Даша показала. Косичка у неё выходила неровная, половина пельменей расползалась, но она упрямо лепила до самого конца, а Шура варила Дашины отдельно и потом за столом говорила, что они самые вкусные. Лёшины пельмени тоже пришлось варить отдельно, потому что у них были уши, хвосты и что-то похожее на ножки, и никто не мог понять, что это за зверь.
Вечером позвонил Виктор откуда-то из-под Самары, и Шура включила громкую связь.
— Вы там живы? — спросил он. — Мама говорит, ты пельменный цех открыла.
— Открыла, — ответила Шура. — Лёша у нас бригадир, у него самые ушастые.
— А Дашка кто?
— А Дашка — отдел технического контроля, у неё без косички не принимают.
Даша фыркнула, но возражать не стала.
Утром Шура нашла в своём тапке сырой пельмень. Ругаться не стала, выбросила и никому ничего не сказала. Через неделю пельмень появился снова, потом ещё раз. После третьего Шура молча переставила тапки на верхнюю полку, куда Даша без табуретки не доставала, и пельмени в обуви прекратились. Зато через месяц Даша попросила заплести ей косу к утреннику, потому что у бабушки так красиво не получается.
Лёша стал звать Шуру мамой через два месяца, и никто его этому не учил. Просто однажды он упал во дворе, разбил коленку и заревел на всю улицу: «Мама!» Шура прибежала первой, и больше этот вопрос в доме не поднимался. Даша звала её Шурой, и с этим тоже никто не спорил.
***
Через полгода Зинаида Фёдоровна перестала ночевать у сына и окончательно вернулась в свою квартиру через две улицы, заявив, что раз в доме теперь есть кому готовить, то ей там делать нечего. Хозяйкой Шуру она при этом так и не называла, в разговорах с соседками та проходила как «Витькина нынешняя». Зато по средам Шура стала носить свекрови кастрюльку супа, и это как-то само собой превратилось в правило, хотя никто ни о чём не договаривался.
— Ты у нас при временных, — говорила свекровь, пока Шура наливала суп в тарелку. — Витька всё в рейсах, ты молодая ещё, мало ли как повернётся.
— Мало ли, — соглашалась Шура. — Ешьте, пока горячий.
— Не хочу я ничего. Сама не знаю, что с давлением. С утра голова как чугунная, и мушки перед глазами летают.
— А вы сегодня ели?
— Не помню. Может, и не ела.
— Вот вам и давление, — говорила Шура. — Ешьте, а в пятницу я вас к терапевту свожу, пусть посмотрит.
Суп Шура варила разный: куриный с домашней лапшой, рассольник, гороховый с копчёными рёбрышками, который свекровь любила больше всего, хотя каждый раз ворчала, что Света варила гуще.
— Света бы вам тоже по средам носила, — отвечала Шура.
— Света бы носила, — соглашалась Зинаида Фёдоровна и доедала всё до донышка.
В школе с неродной тоже разбирались по-своему.
— Меня Катька Рябова дразнит, что у меня мачеха, — сообщила однажды девятилетняя Даша, бросив рюкзак в прихожей. — Прямо при всех.
— А я и есть мачеха, — пожала плечами Шура. — Это не ругательство, это должность.
— Какая ещё должность?
— Ответственная. Как у завхоза. За всё отвечаешь, а спасибо никто не говорит.
Даша подумала и спросила:
— А Катьке что сказать?
— Скажи, что у неё одна мама, а у тебя мама и ещё Шура. Пусть сама посчитает, кто богаче.
На родительском собрании классная руководительница долго листала журнал, потом подняла глаза на Шуру.
— А вы Даше кем приходитесь? Мне нужно правильно записать.
— Пишите, что мачеха, — ответила Шура. — А если места в графе не хватит, пишите просто: Шура. Даша поймёт.
Когда Лёше исполнилось пять, Виктор решил довести дело с Жанной до конца. За все эти годы она ни разу не позвонила, не прислала ни копейки и ни одной открытки на день рождения сына. Юрист, которого Виктору посоветовали на автобазе, объяснил, что уклонение от родительских обязанностей — одно из оснований для лишения родительских прав по Семейному кодексу. Иск подаётся в районный суд, в деле обязательно участвуют органы опеки и прокурор. Если ответчица не найдётся, суд может рассмотреть дело, получив сведения с её последнего известного места жительства, а её интересы будет представлять назначенный судом адвокат. Из опеки пришли с обследованием, составили акт, соседи и воспитательница из садика дали показания. Повестки, отправленные по последнему адресу Жанны, вернулись с отметкой, что адресат там не проживает. Через четыре месяца суд лишил её родительских прав и взыскал с неё алименты. Приставы завели исполнительное производство, но на счёт так и не пришло ни рубля.
— Может, тебе Лёшку усыновить? — предложил потом Виктор. — Чтобы всё по закону было, чтобы ты ему официально мать была.
— А сейчас он чей? — спросила Шура.
— Мой. И твой, конечно.
— Вот и хватит, — ответила Шура. — Мне бумажка не нужна, чтобы ему уши мыть и уроки проверять.
К тринадцати годам Даша вспомнила, что Шура ей никто, и напоминала об этом при каждом удобном случае.
— Ты мне никто, понятно? — кричала она, запихивая вещи в рюкзак. — Ты мне не мать, и указывать мне не будешь.
Началось всё с концерта. Девчонки постарше собирались в областной центр на какую-то модную группу и позвали Дашу с собой, обещая вернуться последней электричкой. Электричка приходила в посёлок в час ночи, а от станции до их улицы было минут сорок пешком через пустырь и гаражи.
— Не мать, — согласилась Шура. — Я Шура. И Шура говорит, что в час ночи через гаражи ты одна не пойдёшь.
— Я не одна, я с девчонками.
— Девчонки живут у станции. А ты в другом конце посёлка.
— Тогда я к бабушке уйду.
— Иди. Только позвони, как дойдёшь.
Даша ушла, хлопнув дверью так, что с крючка чуть не слетела фотография. Шура поправила рамку и стала ждать. Через полчаса, так и не дождавшись звонка, она сама позвонила свекрови.
— Твоя у меня, — сообщила Зинаида Фёдоровна. — Сидит, ревёт, говорит, ты её в клетке держишь.
— А вы что сказали?
— Сказала, что в клетке — это когда не кормят. А её кормят, да ещё и пельменями по субботам. Я её сейчас котлетой накормлю и домой отправлю. Нечего ей у меня ночевать, у меня диван продавленный, и я храплю.
Через час Даша вернулась. Молча разулась, прошла к себе, а потом вышла на кухню, где Шура проверяла у Лёши тетрадь по математике.
— Спокойной ночи, Шура, — сказала она и ушла.
Восьмилетний Лёша оторвался от тетради.
— Мам, она что, заболела?
— Нет, — ответила Шура. — Выросла немножко.
***
Шли годы. Даша после девятого класса уехала в областной центр учиться в строительный колледж, потом там же устроилась в проектную контору, но почти каждую субботу приезжала домой лепить пельмени и спорить с Лёшей из-за косичек. Лёша вытянулся под два метра, играл в волейбол и собирался поступать на инженера. Тёти Гали не стало два года назад, провожала её вся улица, а трое её детей приехали со всеми своими семьями, и никому даже в голову не пришло назвать их неродными. Кастрюля её каждую субботу стояла на плите у Шуры.
А полтора года назад у Зинаиды Фёдоровны прямо в магазине закружилась голова, и соседи привели её домой под руки. Шура без всяких разговоров собрала её вещи и перевезла в бывшую Дашину комнату, а Даша, приезжая на выходные, стала спать на диване в зале. Зинаида Фёдоровна для порядка неделю обижалась, а потом начала командовать на кухне, как у себя дома. Квартиру свою она не продавала и раз в месяц отправляла туда Лёшу проверить, всё ли в порядке.
Лёше было семнадцать, когда в четверг вечером позвонила Лариса.
— Шур, ты только сядь, — начала она без предисловий. — Я Жанну видела. У автостанции. Она меня сама узнала, подошла, спросила, живёте ли вы всё там же.
— А ты что?
— А что я? Сказала, что живёте. Не врать же. Говорит, одумалась. Хочет сына увидеть. Вся такая деловая, на машине.
— Спасибо, что предупредила, — сказала Шура.
— Я ж не просто так, — оживилась золовка. — Я тебе ещё тогда говорила, что кровь своё возьмёт.
— Говорила, — согласилась Шура. — Пятнадцать лет назад. Долго же она брала.
Шура положила трубку и какое-то время сидела на кухне, прикидывая, как сказать Лёше. Ничего умного не придумалось, и она решила сказать как есть.
— Лёш, тут такое дело, — начала она, когда сын вернулся с тренировки и сразу полез в холодильник. — Твоя мама приехала. Жанна. Лариса её у автостанции видела. Хочет с тобой встретиться.
— Моя мама на кухне сидит, — ответил Лёша, вытаскивая сковородку с котлетами. — А Жанна пусть встречается, с кем хочет.
— Лёша, не хами.
— Я не хамлю, я факты излагаю. Мне семнадцать лет, я её не помню и ни разу даже на фотографии не видел. Ты мне что предлагаешь, обниматься бежать?
— Я тебе ничего не предлагаю, — сказала Шура. — Я тебе рассказываю. Решать тебе, ты уже большой.
— А ты сама чего хочешь?
— Я хочу, чтобы ты котлеты разогрел, а не ел со сковородки, — ответила Шура. — Остальное твоё дело.
Виктор был в рейсе где-то под Екатеринбургом и дозвонился только к ночи.
— Не пускай её на порог, — сразу сказал он. — Я через три дня буду, сам с ней поговорю.
— Витя, ему семнадцать, — вздохнула Шура. — Я ему не сторож. Захочет, выйдет к ней, не захочет, не выйдет.
— А если она его заберёт?
— Куда? В сумку положит? Он у нас под два метра, не влезет.
— Шура, я серьёзно.
— И я серьёзно. Если он сам захочет уехать, мы его не удержим и держать не будем. Мы его не для того растили, чтобы на цепи сидел.
На всякий случай Шура всё-таки сходила в опеку. Женщина за столом выслушала её, не отрываясь от бумаг, и спокойно объяснила, что прав Жанну лишили по решению суда и восстановить их можно тоже только через суд, и то пока ребёнку не исполнилось восемнадцати. К тому же, если ребёнку больше десяти лет, без его согласия права не восстановят. А парню через несколько месяцев восемнадцать, так что никто его никуда против воли не увезёт.
Зинаида Фёдоровна, узнав новость, вышла из своей комнаты и тяжело опустилась на табуретку.
— Явилась, значит, — сказала она. — Шестнадцать лет её не было. Лёшка с температурой под сорок лежал, где она была? В первый класс шёл, где была? Ты с ним ночами сидела, когда у него уши болели, а она где была?
— Зинаида Фёдоровна, ну что вы так разошлись, — попробовала успокоить её Шура.
— А то и разошлась. Я, может, шестнадцать лет ждала, чтобы ей всё высказать.
— Вы же сами говорили, что я при временных. Вот, постоянная вернулась.
— Ты глупости не говори, — отрезала свекровь. — Постоянная у нас та, что на крючке висит. А ты, получается, следующая. А эта мимо проходила.
Жанна пришла в субботу, ровно в тот момент, когда на кухне раскатывали тесто. Даша приехала из города ещё в пятницу, свекровь командовала у стола, Лёша вырезал кружочки стаканом. Шура открыла калитку, вытирая руки о фартук.
— Здравствуйте, — сказала гостья. — Вы, наверное, Александра. Мне Лариса про вас рассказала. Я к сыну.
— Здравствуйте, — ответила Шура. — Проходите. Он на кухне, лепит.
Жанна явно готовилась к скандалу и такой встречи не ожидала.
— Что лепит? — переспросила она.
— Пельмени. У нас суббота.
В прихожей Жанна остановилась у фотографии на крючке, но ничего не сказала. На кухне все разом замолчали, только Даша продолжала защипывать край.
— Лёшенька, — начала Жанна, — ты меня не помнишь, конечно. Я твоя мама. Я одумалась, сынок. Я была молодая, глупая, мне было очень тяжело, ты потом поймёшь. А сейчас у меня всё есть. Квартира в Твери, двушка, работа хорошая. Я хочу, чтобы ты жил со мной. Поступишь у нас, я всё оплачу, машину тебе куплю, как права получишь.
— Здравствуйте, — вежливо сказал Лёша. — Спасибо. Я у нас поступать буду, в областной политех. Уже документы собираю.
— Ну что ты тут забыл? — не поняла Жанна. — Тут же ничего нет, ты молодой, тебе надо в нормальный город. И вообще, тебе чужая тётка мать заменила, а родная мать вот она, я.
— Чужая тётка, говоришь? — не выдержала Зинаида Фёдоровна. — Эта чужая тётка ему пятнадцать лет суп варила, а ты где была?
— Бабуль, я сам, — остановил её Лёша и повернулся к Жанне. — Вы меня родили, спасибо. Я правда это понимаю, без обид. Но мама у меня есть, вон она, тесто раскатывает. А вы можете прийти на пельмени. Как гостья. По субботам мы всегда дома.
— Я тебе не гостья, — повысила голос Жанна. — Я тебя родила.
— Родили, — согласился Лёша. — А растила Шура. И бабушка. И тётя Галя через дорогу, пока жива была. И Даша вон, она меня косичке учила. Я вас не выгоняю. Хотите, садитесь, лепите. Только мамой я вас звать не буду, вы уж извините.
— Это она тебя против меня настроила, — Жанна повернулась к Шуре.
— Я про вас за пятнадцать лет ни одного плохого слова не сказала, — ответила Шура. — Спросите у него.
— Не сказала, — подтвердил Лёша. — Она вообще про вас почти не говорила. Только один раз, когда я маленький спросил, почему у Даши мама на крючке, а у меня нет. Мама сказала, что моя мама жива, просто уехала и когда-нибудь, может, вернётся. Вот, вернулись.
Даша, которая до сих пор лепила молча, отложила пельмень.
— У нас в прихожей одна мама уже висит, — сказала она. — Её не стало, но она от нас не уходила. А вы ушли. Это разные вещи.
Жанна ничего не ответила. Постояла ещё немного, потом сказала, что ей надо подумать, и пошла к выходу.
— Думайте, — сказала ей вслед Шура. — Суббота у нас каждую неделю.
Калитка хлопнула. Шура вернулась на кухню, достала из шкафа ещё одну тарелку и поставила на стол.
— Это ещё зачем? — не поняла свекровь.
— Мало ли, — ответила Шура. — Вдруг надумает.
— Ну ты и блаженная, — покачала головой Зинаида Фёдоровна. — Я бы её с порога.
— С порога — это у себя в квартире, Зинаида Фёдоровна, — ответила Шура. — А у нас пельмени.
Виктор, вернувшись из рейса, один раз поговорил с Жанной у калитки. О чём, дома не рассказал, только сказал Шуре: «Пусть ходит, раз Лёшка не против». До лета Жанна приходила ещё два раза. Оба раза садилась на краешек табуретки, пельменей не лепила, но ела. Лёша разговаривал с ней вежливо и называл по имени-отчеству, Жанной Сергеевной, и она каждый раз заметно огорчалась, но не спорила. Лишнюю тарелку Шура ставила каждую субботу, и никто в доме уже не спрашивал зачем.
***
— Шур, мне поговорить надо, — Даша приехала в пятницу вечером без звонка и сразу прошла на кухню. — Серьёзно поговорить.
— Что-то случилось? — насторожилась Шура.
— Я замуж выхожу.
— Это не случилось, это событие, — поправила Шура. — За Рому?
— За Рому, — кивнула Даша. — Он вчера предложение сделал. Прямо при Тимоше, представляешь. Тимоша первым закричал «да», я даже рта открыть не успела.
Про Рому Шура знала уже полтора года. Ему был тридцать один год, работал он в той же проектной конторе, что и Даша, а три года назад похоронил жену. Остался с сыном Тимошей, которому тогда было два, а теперь исполнилось пять. Даша сначала просто выручала: забирала Тимошу из садика, когда Рома задерживался на объекте, потом стала оставаться на ужин, а потом всё как-то само сложилось. Зинаида Фёдоровна, узнав про вдовца с ребёнком, сказала, что это у них, видно, семейное, и было не понять, похвалила она внучку или поругала.
— Я боюсь, Шур, — призналась Даша, когда первые охи улеглись. — Я же не знаю, как это. Тимоша меня любит, пока я в гости прихожу и с машинками играю. А когда я там жить буду и начну говорить, что пора спать и надо суп доесть, он же меня возненавидит. Как я тебя.
— Ты меня не ненавидела, — спокойно сказала Шура. — Ты мне просто пельмени в тапки клала.
— Ты знала, что это я?
— А кто ещё? Лёшке два года было, он тапок от пельменя не отличал.
Даша засмеялась, потом снова стала серьёзной.
— У них в прихожей Олина фотография стоит, Роминой жены, на тумбочке. Тимоша утром к ней подходит и говорит: «Доброе утро, мама». Рома меня спрашивает, может, убрать её, когда я перееду. Чтобы мне неприятно не было. Что ему ответить?
— А что тут отвечать, — пожала плечами Шура. — Маму из дома не убирают.
Даша повернулась в сторону прихожей. Фотография в деревянной рамке висела на крючке, как и в тот первый вечер. Голубая ленточка выцвела почти до белого, а стекло Шура протирала каждую субботу, когда мыла пол в прихожей, и никогда об этом не говорила.
— Ты её ни разу не сняла, — сказала Даша. — Я только сейчас сообразила. Ни разу за все эти годы.
— А зачем? Она мне не мешала. Мы с ней, можно сказать, вместе вас растили. Она на крючке, я на кухне.
— И что мне ещё делать? Давай, наставляй. Я за этим и приехала.
Шура вытерла руки полотенцем и села напротив.
— Мне тётя Галя когда-то сказала: родня — это не кровь, родня — это кто остался. Вот и оставайся. За маму с ним не воюй и в мамы не лезь. Будь Дашей. Суп варить, в садик водить, коленки зелёнкой мазать можно и без всякого звания. А как тебя называть, он потом сам решит.
— А если так и не решит? Если я так и буду для него Даша?
— Значит, будешь Даша, — ответила Шура. — Тоже неплохая должность. Я вон шестнадцать лет Шура, и ничего, не жалуюсь.
Из комнаты донеслось ворчание: Зинаида Фёдоровна всё слышала.
— Сама у нас при временных, а туда же, наставления раздаёт.
— Бабуль, временные у неё уже шестнадцать лет, — засмеялась Даша.
— Вот и я говорю, — ничуть не смутилась свекровь, появляясь на пороге кухни. — Засиделась она во временных. Пора бы уже на постоянку оформлять, а то непорядок.
— Шур, — Даша замялась. — А можно мне кастрюлю? Тёти Галину. Я понимаю, что она у вас одна, но я бы хотела, чтобы у нас с Ромой и Тимошей тоже по субботам.
Шура посмотрела на кастрюлю, которая стояла на плите, отмытая и готовая к завтрашним пельменям.
— А мы в чём варить будем? — растерялась она.
— В моей, — вдруг сказала Зинаида Фёдоровна. — У меня такая же в квартире в кладовке стоит, с восемьдесят девятого года. Я её для Витькиной семьи берегла, Свете хотела отдать, да не успела. А потом смотрю, у тебя своя есть, от Гали. Думаю, раз ты временная, чего я буду добро раздавать. Так и простояла. Завтра Лёшка принесёт.
— Зинаида Фёдоровна, — только и смогла сказать Шура.
— Что Зинаида Фёдоровна? Бери, говорю. Насовсем.
В кухню заглянул Виктор, который в пятьдесят один год наконец перешёл с дальних рейсов на местные перевозки и теперь каждый вечер ночевал дома.
— Что делите? — поинтересовался он.
— Кастрюли, — ответила Даша. — Я замуж выхожу, пап.
— Это я уже знаю, мне Тимоша вчера по твоему телефону первым доложил, — хмыкнул Виктор. — А меня кому отдают, раз уж вы всё раздаёте?
— Тебя Шура давно забрала, — махнула рукой мать. — Не переживай, не вернёт.
Лёша, который неделю назад получил аттестат и до этого молча доедал котлеты, наконец подал голос.
— Завтра суббота, — напомнил он. — Тимошу привозите, будем учить его ушастые лепить.
— Он не умеет, — сказала Даша.
— Я тоже не умел, — ответил Лёша. — Малышом был, и не жаловался.
