Раиса очнулась от того, что гул стиральной машины внезапно сменился тонким писком. Отжала, значит. Она поставила утюг, расправила затекшую спину и посмотрела на часы. Начало двенадцатого. Воскресенье.
Раиса машинально провела ладонью по стопке еще теплого после глажки белья и прислушалась к звукам за стеной. Ничего. Три года назад в это время по выходным орал телевизор. Теперь Вадима нет и звуки изменились. Стали другими и в этих новых звуках ей слышалась фальшь, которая резала слух.
Она одернула домашнюю футболку и пошла на кухню. В гостиной, развалившись на диване и задрав голые пятки на валик, лежала Кристина. В одной руке она держала надкусанный бутерброд, с которого на обивку сыпались крошки, в другой телефон. На звук шагов она даже не пошевелилась, только чуть повела большим пальцем, пролистывая что-то дальше.
— Кристин, ты бы хоть тарелку взяла, — сказала Раиса, стараясь, чтобы голос звучал доброжелательно.
Она специально давила в себе интонации свекрови из анекдотов, говорила почти просительно, потому что помнила, чем закончился прошлый разговор с сыном.
— Крошки же по всему дивану, потом заведутся…
Кристина медленно, словно выходя из гипноза, перевела взгляд на свекровь. Взгляд этот был незамутненным, как вода в луже. Ни мысли, ни интереса, ни раздражения, просто ноль эмоций. Она дожевала, проглотила и широко улыбнулась, продемонстрировав ровные белые зубы.
— Ой, да ладно вам, теть Рай, — протянула она, нарочито растягивая слова, и в этом «теть Рай» было пренебрежение к ее возрасту и статусу. — Я потом уберу. Там такое пишут, вы не представляете! У нас у одной девочки с работы кот научился унитазом пользоваться, прикиньте? Она видео выложила, сейчас скину Дэну.
И она снова нырнула в экран, моментально забыв о существовании хозяйки квартиры, о крошках, о том, что вообще-то она в гостях, а не на пляже.
Раиса поджала губы и прошла к плите. Налила кипятку, бросила туда пакетик чая, и стала ждать, когда заварится, бессмысленно глядя, как коричневые разводы смешиваются с водой.
Сын, Денис, уехал в круглосуточный магазин за какой-то сладкой газировкой, которую Кристина захотела именно сейчас, сию минуту, потому что «организм обезвожен после вчерашнего». То, что «вчерашнее» они устроили на пару с Денисом и двумя его друзьями здесь, на этой самой кухне, и Раиса до часу ночи слушала их пьяный гогот, в расчет не бралось.
Она взяла чашку и села за стол, видя в распахнутую дверь кухни девицу, которая теперь тихо хихикала, тыкая в экран пальцем с облупившимся ярко-розовым лаком. Вся она была какая-то облупившаяся, недоделанная, несмотря на яркую упаковку. Дорогие джинсы, которые ей, конечно же, купил Денис, майка с блестящим принтом, тоже недешевая, на запястье браслет из белого металла — подарок на «три месяца отношений», как торжественно объявил сын. И при этом внутри пустота. Гулкая пустота, которую не заполнить ни газировкой, ни котами, писающими в унитаз, ни лайками.
Раиса чуяла эту пустоту бабьим, выстраданным чутьем. Она видела, как Кристина лениво потягивается, как оглядывает их старую, но добротную мебель оценивающим взглядом, как капризно кривит губы, когда на ужин не то, что она ожидала.
Но самое страшное, Рая никак не могла понять, как Денис, ее умный, работящий мальчик, который после смерти отца пошел работать в сервис по ремонту холодильников, чтобы помогать с деньгами, не видит этой кричащей, вопиющей пустоты. Неужели его настолько ослепила смазливая мордашка и готовность хихикать над его тупыми шутками?
В прихожей лязгнул замок, и Кристина тут же оживилась, словно кукла, которой вставили батарейки. Она спустила ноги с дивана и приняла более эстетичную позу, поправив волосы. Вошел Денис, румяный с мороза, в расстегнутой куртке, с двухлитровой бутылкой в руке.
— Держи, твоя отрава, — сказал он, протягивая бутылку девушке. Потом посмотрел на мать, кивнул ей и начал разуваться. — Мам, там это, надо продукты покупать. Там холодильник пустой.
Раиса сделала большой глоток, чувствуя, как чай обжигает горло, и это помогло ей сдержать первый порыв — сказать, что холодильник пустой, потому что зарплата у нее двадцать пятого, а сегодня только десятое, и что половину ее зарплаты они с Кристиной проедают за неделю, а та ни разу даже пачки пельменей не купила. Вместо этого она произнесла спокойно, глядя не на сына, а в чашку:
— Денис, нам поговорить надо.
— О чем? — он застыл с одним кроссовком в руке, и его открытое, простое лицо вдруг насторожилось, как у пса, который почуял опасность.
— О жизни, — отрезала она. — О ваших планах. Ты говорил, скоро свадьба. Интересно послушать, на что жить планируете, и где.
Кристина громко вздохнула и демонстративно открыла бутылку, которая с громким «пш-ш-ш» выпустила газ. Она сделала несколько жадных глотков прямо из горла и, не поворачивая головы, бросила в пространство, обращаясь непонятно к кому:
— Ой, началось. «На что, где». Тут вечно допрос с пристрастием.
Раиса резко развернулась к ней на стуле, и табурет под ней жалобно скрипнул. Этот скрип был как стартовый пистолет. Три года она копила в себе это молчание, этакий свинцовый ком, который давил на диафрагму и мешал дышать. Три года она боялась обидеть сына, остаться одной, прослыть «токсичной матерью», о которой они столько читали в своих телефонах. Но сейчас, услышав это «ой, началось», она поняла, что больше не может и не хочет быть удобной.
— А ты, Кристина, вообще молчала бы в тряпочку, — отчеканила она. — Ты в моем доме находишься. Ты ешь мою еду, лежишь на моем диване, и пока ты не заработала ни копейки, чтобы иметь право голоса, ты здесь никто и звать тебя никак. Поняла?
Повисла звенящая пауза, в которой было слышно, как капли срываются с крана в раковину. Денис медленно выпрямился, держа кроссовок в руке, и его лицо пошло красными пятнами. Верный признак того, что он сейчас взорвется.
— Мам, ты чего? — заорал он, швыряя кроссовок в угол. — Ты зачем на человека наезжаешь? Она моя девушка, поняла? Я ее сюда привел, это мой дом!
— Твой? — Раиса приподняла бровь, и это получилось у нее так презрительно, как она сама от себя не ожидала. Внутри у нее вибрировала какая-то жестокая, освобождающая радость. Словно гнойный нарыв наконец прорвало. — Твой дом? Эту квартиру мы с отцом твоим покупали, когда ты еще под стол пешком ходил. Всю жизнь здесь вкалывали, каждую розетку, каждый угол знаю. А ты туда привел девицу, которая за три месяца даже чашки за собой ни разу не помыла. И ты мне будешь говорить, что это твой дом? Это мой дом, и я здесь решаю!
Кристина картинно всхлипнула и схватилась за телефон, начав лихорадочно тыкать в экран, видимо, строча кому-то сообщение о том, в каком аду она живет. Денис подскочил к столу и грохнул кулаком по столешнице. Чашка Раисы подпрыгнула, расплескав чай на клеенку.
— Ты! Ты просто ревнуешь! — закричал он ей в лицо, перегнувшись через стол. — Ты после смерти папы сама не своя стала! Тебе никто не нравится, ты всех грызешь! Тебе лишь бы меня возле юбки своей держать, чтобы я как папа… не дай Бог! Кристина добрая, она меня любит, а тебе завидно, что я счастлив!
— Счастлив?
Раиса даже не встала. Она сидела и смотрела на сына снизу вверх, и ей вдруг стало невыносимо жаль его, такого большого, глупого, с трясущимися от злости губами.
— Счастлив? Ты это счастье за деньги купил? Ты ей на прошлой неделе браслет купил за ползарплаты. А у самого ботинки зимние каши просят, и подошва отлетает. Ты ей браслеты, а она тебе что? Денис, очнись. Где она работает? Где ее зарплата? Почему она с утра до ночи валяется, пока ты по вызовам мотаешься? Какая это любовь, сынок? Это называется — села на шею и ножки свесила!
— Не смей! — заорал Денис. Его глаза налились такой обидой и яростью, что Раисе на мгновение стало страшно. — Ты ее не знаешь! Она ищет работу, у нее сейчас сложный период, депрессия! Ей поддержка нужна, а не твои упреки!
— Депрессия у нее, — усмехнулась Раиса, переводя взгляд на Кристину, которая уже перестала изображать слезы и теперь смотрела на Дениса с выражением победительницы. — Депрессия — это когда у меня муж на руках умер. А когда здоровой кобыле лень задницу с дивана поднять — это не депрессия, а обыкновенная лень. И если ты этого не видишь, то ты не просто слепой, ты дурак. Дурак, которого я родила, выучила, подняла, а теперь ты все это какой-то проходимке под ноги бросить готов. И самое смешное — она ведь тебя бросит, как только ресурс закончится. А ресурс этот не ты, дурачок. Ресурс это моя квартира, моя зарплата, которую я на вас трачу, мои продукты, мои коммунальные платежи. Закончится это все, и поминай как звали твою Кристину.
Кристина вдруг решила вставить свое слово. Она встала с дивана, отряхнула крошки с майки и посмотрела на Раису со змеиной улыбкой, поняв, что маски сброшены и прятаться больше незачем.
— Денис, успокойся, — сказала она почти ласково. — Ты разве не понимаешь? Она тебя ни с кем не поделит. Ты ей нужен как замена мужа. Ты должен всю жизнь при ней быть, ублажать ее, чтобы она не скучала. А на свою жизнь ты права не имеешь. Пойдем отсюда. Поживем у моей мамы пока, ничего страшного. Ты мужик или кто?
Это был запрещенный прием. Раиса поняла это по тому, как мгновенно вытянулось и затвердело лицо сына. Сравнение с отцом, намек на ее одиночество, на то, что она «заедает» его молодость, — это било в самое больное место. Денис выпрямился, отошел от стола и встал рядом с Кристиной, обняв ее за плечи. Они стояли вдвоем против нее, и Раиса вдруг остро, до рези в глазах, ощутила свое одиночество в этой квартире, где еще не выветрился запах ее мужа.
— Значит, так, мама, — сказал Денис, и голос его стал сухим и официальным, словно он разговаривал с чужим человеком. — Мы уходим. Прямо сейчас. Не хочешь принимать мой выбор, мы не будем навязываться. Вещи соберем завтра, когда ты будешь на работе. Живи тут одна, раз тебе так нравится.
Он развернулся, схватил свою куртку, набросил Кристине на плечи ее белый пуховичок и почти волоком потащил ее к выходу. Кристина шла покорно, но на пороге обернулась и, пока Денис возился с замком, одними губами, сказала Раисе, глядя ей прямо в глаза:
— Ну и оставайся одна, старая дура.
Дверь захлопнулась.
Раиса думала, что ей будет больно, что она расплачется, что сердце не выдержит этой пустоты. Но ничего этого не было. Была странная ясность в голове, как после долгой болезни, когда спадает температура.
Она понимала, что последнее слово осталось не за ней, но и не за этой пигалицей. Последнее слово осталось за самой жизнью. Она сделала то, что должна была сделать, — сказала правду, которую копила месяцами. И если сын сейчас готов разменять их с отцом дом, их общую память на дешевые понты перед девчонкой, которая даже не считает нужным притворяться хорошей, что ж, это его путь. Она свой путь уже прошла, от и до, когда выносила судно за парализованной свекровью и не проронила ни слова жалобы.
Раиса встала и подошла к окну. За стеклом мелькали огни фар, было сыро и ветрено. Она смотрела, как Денис обнимает эту девушку, усаживая ее в машину такси, как заботливо открывает ей дверь. В его жесте было столько рабского подобострастия, что ей стало тошно. Неужели она сама его таким воспитала? Мальчиком, который готов положить себя под ноги первой встречной, потому что та обещает ему любовь? Или это от отца, который тоже до последнего дня таскал ее на руках и баловал, пока не сгорел на работе за месяц?
Рая резко задернула штору. Нечего стоять и ждать, сын не вернется. По крайней мере, этой ночью. Приняв решение, она прошла в ванную, налила ведро воды, взяла тряпку и начала мыть кухню. Она мыла ее остервенело, с каким-то незнакомым ей самой азартом, оттирая каждое пятнышко, словно хотела стереть с кафеля и со стен само воспоминание о присутствии здесь этой девицы. Она вытряхнула диван, сменила наволочки на подушках, собрала в пакет забытую расческу с длинным черным волосом, пустую банку из-под коктейля, какой-то глянцевый журнал с советами «как удержать мужчину», который Кристина читала в туалете. Все это она вынесла на лестничную площадку к мусоропроводу и с ожесточением спустила вниз, в темную, вонючую пропасть.
Вернувшись в квартиру, она почувствовала странное облегчение. Как будто вместе с этими вещами из дома ушла зараза. Она ходила по комнатам и думала о том, что скажет сыну завтра. Скажет ли вообще что-нибудь? Или просто будет ждать, пока он одумается, вернется, упадет на колени и попросит прощения? Нет, этого не будет. Он упрямый. Чтобы он одумался, нужно время. И, возможно, ему действительно придется хлебнуть этого «счастья» полной ложкой, чтобы понять его вкус. Пусть поживет у тещи, которую он в глаза не видел, но которая, как подозревала Раиса, тоже не миллионерша и вряд ли обрадуется нахлебникам. Пусть попробует снимать квартиру на свою зарплату и содержать ленивую жену. Пусть почувствует, что такое настоящая ответственность, а не та игра в семью, в которую они играли под ее крышей.
В спальне она достала старый фотоальбом и открыла его на странице, где они с Вадимом стояли молодые и смешные. Вадим держал ее на руках, а она размахивала ключами от квартиры. «Ничего, Вадик, — сказала она фотографии тихим шепотом. — Я справлюсь. Сам видишь, какие дела. Но ты не переживай, я это осилю. Я сейчас не про себя. Я про него, дурака. Нельзя допустить, чтобы эта змея тут вила гнездо. Не для того мы с тобой вкалывали. Не для того».
Она захлопнула альбом и убрала его в шкаф. Сентиментальность закончилась, началась работа. Раиса набрала номер своей школьной подруги, Ирки, которая работала в паспортном столе, и, дождавшись ответа, бодро сказала в трубку, словно и не было скандала:
— Ир, привет. Слушай, у тебя консультация нужна. Сможешь кофе попить со мной в обед? Насчет собственности и прописки поговорить надо. Сына женить надумала. Нет, не тот случай. Ты не представляешь. В общем, при встрече.
Она положила трубку. Впервые за три года она действовала не как женщина, потерявшая мужа и цепляющаяся за сына, а как хозяйка дома, в который пришла беда. И эта беда носила облупившийся розовый лак, умела красиво плакать и требовала газировки.
Ну ничего! Посмотрим, кто кого переиграет. Рая двадцать лет руководила мужиками в таксопарке. Неужели она не справится с одной наглой девчонкой, которая даже кружку за собой помыть не в состоянии? Справится. И сына спасет. Даже если ему сейчас кажется, что она его убивает. Ничего, перебесится, повзрослеет и еще спасибо скажет. Если, конечно, не сломается. Но сломается не он. Сломается та, которая решила, что нашла легкие деньги и дурака с квартирой. Потому что ни денег, ни квартиры, ни дурака она здесь не найдет.
А Раиса не глухая и не слепая. И уж точно не старая дура, которая будет сидеть и ждать, пока ее собственный сын, ведомый слепой похотью, разрушит все, что было создано до него.
Нет уж, дудки! Завтра будет тяжелый день, много дел и разговоров.
И когда наступил рассвет, Раиса уже не чувствовала усталости. Она чувствовала только упрямую волю к жизни, которая всегда выручала ее в самые темные времена.
