Она появилась в посёлке в конце августа. Поселилась в доме тётки Веры, что стоял у реки. Тётка Вера умерла ещё весной, наследников не нашлось, дом стоял пустой, зарастал крапивой. А тут приехала племянница из города.
Звали её Рита. Маргарита Павлова.
Было ей лет тридцать пять. Может, чуть больше. Сразу и не поймёшь. Лицо красивое, но какое-то стёртое, будто ластиком прошлись. Одевалась чисто, не бедно, но вся в тёмном. Волосы закалывала в тугой пучок, улыбалась редко. За глазами тень, которую не спрятать за вежливым равнодушием. Местные сразу почуяли: не просто так городская женщина забилась в глушь. У такой всегда за плечами история. И история эта началась задолго до того, как она переступила порог покосившегося тёткиного дома.
Рита выросла в обычной семье — мать-учительница, отец-инженер на заводе. Жили в большом городе, в стандартной двушке с ковром на стене и чешским сервизом в серванте. Детство было спокойным, ровным, без потрясений. Рита хорошо училась, поступила в экономический, окончила с красным дипломом. Устроилась в строительную фирму. Коллеги уважали, она была дотошной, въедливой, цифры перед ней плясали как дрессированные. Начальник ценил. Зарплата потихоньку росла. Всё шло по плану.
В двадцать четыре года она познакомилась с Игорем. Игорь был старше на пять лет, работал в той же фирме. Высокий, плечистый, с лёгкой щетиной и обаятельной улыбкой. Он ухаживал красиво — цветы, рестораны, прогулки по набережной. Рита влюбилась. Через год они поженились. Свадьба была шумной, с гостями, с лимузином, с белым платьем, которое Рита потом бережно упаковала и убрала в шкаф, надеялась передать дочери.
Первые годы брака были счастливыми. Они купили трёхкомнатную квартиру в ипотеку, светлую, с большими окнами и видом на парк. Сделали ремонт: Игорь сам клеил обои, Рита выбирала шторы. На кухне поставили маленький диванчик — мечтали, как будут сидеть там с детьми, пить какао по утрам. Об этом и говорили часто: о детях. Игорь хотел сына, Рита дочку. Спорили шутливо, смеялись. Казалось, впереди долгая, светлая жизнь.
Дети не получались.
Сначала не придавали значения. Ну не выходит, бывает. Потом пошли к врачу. Тот сказал: «Ничего страшного, проверьтесь, подлечитесь». Проверились. У Игоря всё в порядке. У Риты сложности. Диагноз прозвучал сухо, по-медицински: трубный фактор, спаечный процесс, эндокринный сбой. Врач объяснял, что-то говорил о шансах, о процедурах. Рита слушала и не слышала. В голове билось одно: «Я не могу. Я не могу дать ему ребёнка».
Начались клиники. Сначала в их городе. Анализы, уколы, бесконечные осмотры. Рита исправно ходила после работы, отпрашивалась у начальника, врала коллегам про женские дела. Игорь поддерживал, возил на машине, ждал в коридоре. Потом пошли процедуры посерьёзнее. Стимуляция гормонами. От них Рита распухала, становилась раздражительной, плакала по пустякам. Игорь терпел, успокаивал. Она смотрела в зеркало и не узнавала себя — одутловатое лицо, тусклые волосы, круги под глазами. Но говорила себе: «Ради ребёнка. Всё ради ребёнка».
Первый протокол ЭКО. Надежда, страх, ожидание. Две недели после подсадки Рита ходила по квартире, прислушиваясь к каждому ощущению. Боялась чихнуть, боялась лишний раз встать. Игорь купил тест на беременность — дорогой, электронный. В день задержки Рита сделала его дрожащими руками. На экране высветилось: «Не беременна». Она смотрела на это слово и не верила. Переделала. Снова то же самое. Игорь обнял её: «Ничего, с первого раза редко получается. Попробуем ещё».
Попробовали. Второй протокол. Третий. Четвёртый. Рита потеряла счёт клиникам, они ездили уже в столицу, к именитому репродуктологу. Деньги таяли. Ипотека, кредиты, займы у друзей. Игорь работал на износ, брал подработки. Рита ушла с работы, устроилась на удалёнку, вела бухгалтерию мелких фирм. Сидела дома, глотала гормоны, ждала очередного протокола.
Между попытками были короткие периоды надежды и долгие провалы отчаяния. Однажды тест показал слабую вторую полоску. Слабую, но она была! Рита не верила глазам. Игорь схватил её на руки, кружил по комнате. Поехали в клинику, сдали кровь на ХГЧ. Уровень был низкий, но он был. Врач сказала: «Поздравляю, вы беременны. Но надо наблюдать». Рита светилась. Купила первую распашонку — крошечную, жёлтую, в цветочек. Положила в комод.
Через неделю началось кровотечение. Скорая, больница, холодный кафель операционной. Внематочная. Трубу сохранить не удалось. Рита очнулась после наркоза с болью внизу живота и такой пустотой внутри, что не передать словами. Игорь сидел рядом, держал за руку, губы у него дрожали. Он ничего не говорил. А что тут скажешь?
После этого Рита сломалась. Не встала с постели, не стала есть. Лежала и смотрела в потолок. Игорь вызвал врача, тот прописал антидепрессанты. Таблетки притупляли, но не лечили. Рита перестала говорить о детях. Вообще перестала говорить. Игорь приходил с работы, готовил ужин, садился напротив. Они ели молча, телевизор не включали.
Игорь стал задерживаться на работе. Сначала на час, потом до ночи. Рита не спрашивала. Ей было всё равно. Однажды она нашла в кармане его куртки чек из ресторана — на двоих, с вином и десертом. Она не устроила скандал, не заплакала. Просто положила чек обратно. И поняла: всё кончено.
Разговор произошёл через месяц. Игорь пришёл рано, сел за стол, долго смотрел на свои руки. Потом сказал:
— Рита, я ухожу.
Она кивнула. Не спросила, к кому. Не спросила, почему. Потому что знала. Знала, что он устал. Устал от её депрессии, её бесплодия. Устал от жизни, в которой нет места радости. Он хотел нормальную семью. А она не могла ему её дать.
— Я оставляю тебе квартиру, — сказал он. — Ипотеку я закрою. Живи.
— Спасибо, — сказала Рита.
Она не стала спрашивать, кто та женщина. Узнала потом, от общих знакомых. Молодая, двадцать пять лет, весёлая, работает фитнес-тренером. Уже беременна. Игорь светится, купил коляску, рассказывает всем о будущем отцовстве. Рита выслушала это по телефону от бывшей коллеги и аккуратно положила трубку.
Квартира, оставленная Игорем, стала для неё склепом. Три комнаты, светлые обои, шторы, которые она выбирала с такой любовью. В одной из комнат должна была быть детская. Она стояла пустая — только кроватка, купленная когда-то в порыве надежды, и та самая жёлтая распашонка. Рита не заходила туда. Закрыла дверь и заставила стулом.
Год она прожила на автомате. Работала, ела без аппетита, худела. Перестала краситься. Перестала выходить из дома без необходимости. Соседи думали, что она уехала. Мать звонила раз в неделю — Рита отвечала коротко: «Всё нормально, мам. Не волнуйся». Мать волновалась. Но приехать не могла — жила далеко, болела.
Однажды, перебирая старые бумаги, Рита нашла письмо от тётки Веры. Та писала ещё до болезни: «Приезжай, Ритка, ко мне в гости. У нас тут тихо, река рядом, воздух чистый. Отдохнёшь от своей городской суеты». Рита тогда не поехала, было не до того. А теперь письмо попало в руки, и она вдруг заплакала. Вспомнила, как в детстве гостила у тётки — бегала босиком по траве, ела малину с куста, пила парное молоко. Тогда всё было просто. Тогда она не знала слов «бесплодие», «протокол», «внематочная».
Тётка Вера давно умерла. Рита узнала от матери. На похороны не поехала, не смогла. А потом позвонил нотариус и сообщил, что она единственная наследница. Тётка завещала ей дом и участок. Рита приняла это как знак.
Решение пришло внезапно. Она выставила квартиру на продажу. Квартира ушла быстро — хороший район, отличный ремонт. Рита взяла деньги, закрыла кредиты, оставила часть на счёте, а остальное сняла наличными. Уволилась с работы. Коллеги звонили, удивлялись. Она не отвечала. Собрала две сумки — самое необходимое. Одежду, ноутбук, документы. Жёлтую распашонку выбросила. Кроватку оставила новым жильцам, пусть сами разбираются.
Села в старенький «Фольксваген», завела мотор и поехала. Без карты, без навигатора — просто в сторону области, где жила тётка. Ехала долго, но почти не спала. В голове было пусто. Она не строила планов. Хотела только одного — исчезнуть из прежней жизни. Раствориться в глуши, где никто не знает её истории. Где никто не спросит: «А где ваш муж? А почему нет детей?»
И вот приехала.
Посёлок встретил её равнодушно. Несколько десятков домов, сельпо с облупившейся вывеской, старая школа, клуб, который не работал уже лет пять. Местные жители в основном пенсионеры и несколько семей с детьми. Молодёжь разъехалась. Тишина. Воздух пах хвоей и сырой землёй. Рита вышла из машины, огляделась. Дом тётки Веры стоял у самой реки. Покосившееся крыльцо, заросший палисадник, ставни, выгоревшие на солнце. Внутри пыль, мышиный помёт, старая мебель. Печка, которую не топили несколько лет. Колодец во дворе. Удобства на улице.
Рита вошла, поставила сумки. Села на скрипучий стул, закрыла глаза. Тишина обступила её. Не та тишина, что была в городской квартире, — мёртвая, давящая. А другая — живая, наполненная шорохом листьев, пением птиц, далёким стуком дятла. Рита вдохнула глубоко и впервые за долгое время почувствовала, что может дышать.
В сельпо зашла в первый же день. Купила хлеб, соль, спички, чаю в пакетиках. Продавщица Клава, полная женщина в синем халате, сразу взяла её в оборот:
— Вы, стало быть, Веры Павловны племянница? А я Клава, меня тут все знают. А вас как звать? Рита? Маргарита, значит? Красиво. А надолго к нам? А муж где? А дети?
Рита отвечала коротко, не грубила, но и не откровенничала. Сказала только, что дом тёткин теперь её и что она планирует остаться.
— Надолго? — спросила Клава, протирая прилавок.
— Как получится.
Вечером того же дня Рита стояла у покосившегося крыльца и смотрела на лес. В руке дымилась сигарета. Курила она редко, только когда думала. А думать было о чём. Пальцы дрожали от всего пережитого. Она вспомнила Игоря, его лицо, когда он уходил. Вспомнила жёлтую распашонку в комоде. Вспомнила белые стены больничной палаты. И подумала: «Неужели это всё? Неужели моя жизнь кончилась, так и не начавшись?»
Ответа не было. Только лес шумел, да ветер трепал волосы.
Дом был в плачевном состоянии. Крыша текла, печка дымила, полы проваливались. Жить в таких условиях городская женщина не могла. Рита, хоть и была сломлена, практическую хватку не потеряла. Она навела справки в сельпо — Клава с радостью подсказала, к кому обратиться по ремонту. Так она вышла на местных мужиков — троих, что брались за любую работу в посёлке. Бригадиром у них был Степан.
Степан пришёл первым — оценить фронт работ. Высокий, кряжистый, с неторопливой речью. Вдовец. Это Рита узнала позже, от той же Клавы, которая не могла удержаться от комментариев. Жена умерла пять лет назад — рак. Остался с тремя детьми: две дочери-погодки, Аня и Варя, и сын Саша, младший. Степан говорил мало, больше слушал. Рита объясняла, что нужно сделать. Он кивал, чесал затылок, называл цену. Цена была немаленькая, но Рита не торговалась. Заплатила. Ей было всё равно.
Ремонт пошёл. Мужики работали споро, с шутками-прибаутками. Рита варила им чай — чёрный, крепкий, с мятой, которую нарвала тут же у забора. Мужики пили, хвалили. Степан молча кивал. Иногда она ловила его взгляд — спокойный, изучающий. Не похотливый и наглый, а просто внимательный. Будто он пытался её разгадать.
Однажды, подавая ему кружку, Рита спросила:
— А вы местный?
— Местный. Всю жизнь здесь.
— И не тянет в город?
— А что там делать? — Степан пожал плечами. — Здесь дом, дети, хозяйство. Куда я от этого?
Рита промолчала. У неё не было ни дома, ни детей, ни хозяйства. Были деньги на счету, старый дом в глуши и тоска, которую она носила в себе как напоминание о том, что жизнь не удалась. Она почувствовала укол зависти. Вот человек, у которого всё просто. Дом, дети, работа. А у неё пустота. Она быстро отвернулась, чтобы Степан не заметил её лица.
Через месяц ремонт закончился. Мужики получили расчёт и ушли. А Степан остался.
— Тут ещё забор надо поправить, — сказал он. — И ворота. А то ветер повалит.
— Я не просила.
— Я сам. По-соседски.
Рита удивилась, но спорить не стала. Степан пришёл на следующий день, принёс доски и инструмент. Работал один, без бригады. Рита из окна смотрела, как он ловко орудует молотком. Движения были точные, скупые. Видно, что привык всё делать сам. Она почему-то засмотрелась. Поймала себя на этом и рассердилась. «Ты зачем сюда приехала? — сказала она себе. — Чтобы мужиков разглядывать? Занимайся делом». Но дело не клеилось. Огород она не знала как сажать, книги не читались, телевизора не было. Оставалось только смотреть в окно.
Степан поправил забор, укрепил ворота. Потом ещё крыльцо починил — сказал, что ступенька шатается. Потом принёс картошки со своего огорода — «У меня много, всё равно пропадёт». Рита взяла. Картошка была крупная, рассыпчатая. Она сварила суп, впервые за долгое время что-то готовила не из пакетика. Резала лук, морковь и чувствовала, как пальцы отвыкли от простых движений. Городская жизнь с доставками готовой еды, с бесконечной работой и клиниками стёрла это умение. А теперь оно возвращалось вместе с запахом кипящего бульона.
В сентябре началась школа. Рита увидела из окна, как Степан ведёт сына за руку — маленького, с новым ранцем, который был ему великоват. Мальчишка спотыкался, цеплялся за отцовскую руку. Степан терпеливо ждал, поправлял ранец. Рита стояла у окна и не могла оторвать взгляд. Она вспомнила, как сама когда-то мечтала вести ребёнка в школу. Первый звонок, белые банты, букет астр. Эти картинки жили в её голове годами, нарисованные до мельчайших деталей. Она даже знала, какого цвета будет портфель у её дочки. Красный, с блестящей застёжкой. Но нет у нее ни дочки, ни портфеля. И никогда не будет.
Она закусила губу, отвернулась от окна. Потом решительно накинула куртку и пошла в сельпо. Купила шоколадку и три пачки печенья. Подошла к дому Степана, крепкому, с синими наличниками. На заборе кто-то нарисовал солнышко, у калитки стоял трёхколесный велосипед. Рита на секунду замерла. Ей вдруг стало страшно. Чего она лезет? Кто она такая? Но ноги уже не слушались. Постучала.
Открыла девочка. Старшая, Аня. Худенькая, с острыми плечами и отцовскими серьёзными глазами. Волосы заплетены в две косички, но неровно.
— Вам кого?
— Отца. Или… вот, это вам. — Рита сунула пакет, чувствуя, как краснеет. Стыдно и глупо.
Аня взяла пакет, посмотрела на неё не по-детски внимательно.
— Спасибо, — сказала тихо. — А вы тётя Рита?
— Да. А что?
— Папа про вас рассказывал. Говорил, вы хорошая.
Рита не нашлась, что ответить. Кивнула и ушла почти бегом. Дома прислонилась к двери, закрыла лицо руками. Сердце колотилось. «Говорил, вы хорошая». Она хорошая? Она, которая не смогла родить ребёнка, которую бросил муж, которая проиграла собственную жизнь? В носу защипало, но она запретила себе плакать. Хватит. Наплакалась на годы вперёд.
После того случая она старалась не пересекаться со Степаном. Но посёлок маленький, не спрячешься. То он дрова принесёт, то воды из колодца натаскает. Всё молча, без лишних слов. Рита не знала, как реагировать. С одной стороны, её раздражала эта забота, ведь она не беспомощная, сама справится. С другой, что-то внутри теплело. Давно забытое чувство, что ты кому-то небезразлична.
В октябре заболел младший, Саша. Простудился, промочил ноги по дороге из школы. Температура под сорок, кашель. Фельдшер в посёлке была, но старая, глуховатая, с минимумом лекарств. Степан вызвал такси, чтобы везти сына в городскую больницу. Такси не приехало.
Рита узнала случайно. Зашла в сельпо, а там Клава уже разносила новость: «У Сашки жар, Степан мечется, такси не едет, вот беда-то».
Рита вышла из магазина и почти бегом направилась к дому Степана. Ноги проваливались в грязь, она не замечала. Почему-то этот чужой мальчик стал вдруг важен. Может быть, потому что она слишком хорошо знала, каково терять.
У неё был старенький «Фольксваген». Ездила она редко, только в город за продуктами, но бензин был. Она подъехала к дому, посигналила. Степан выскочил на крыльцо с сыном на руках, бледный, испуганный.
— Садитесь, — крикнула Рита. — Я отвезу.
Степан не спорил. Закутал сына в одеяло, сел на заднее сиденье. Мальчишка горел, хрипел, звал маму в бреду. Рита сжала руль и дала газ. Впервые за долгое время она чувствовала себя нужной, человеком, который может помочь. Это ощущение было острым и почти забытым.
В больнице их ждали, Рита по дороге позвонила знакомому врачу, работавшему в приёмном покое. Он выслушал коротко и сказал: «Вези». Сашу сразу взяли — капельница, антибиотики. Через час температура упала. Степан сидел в коридоре, обхватив голову руками. Рита села рядом, не зная, что сказать.
— Спасибо, — произнёс он, не глядя на неё. — Если бы не вы…
— Если бы не я, нашли бы другую машину. Не драматизируйте.
— Вы не понимаете. — Он поднял глаза. — Это мой сын. Младший. Я его один поднимаю. Я привык справляться. Но сейчас… я испугался. По-настоящему.
Рита помолчала. Потом заговорила негромко, глядя в пол.
— Я понимаю, — сказала она. — Я всё понимаю. Просто у меня нет того, кого боишься потерять.
Степан посмотрел на неё долгим взглядом. В этом взгляде был вопрос. Но он не задал его вслух. Только кивнул и снова опустил голову. Рита вдруг почувствовала, что между ними что-то изменилось. Стена, которую она возводила, дала трещину. Это было страшно. Но и облегчение, как будто с плеч сняли часть груза.
Через неделю он пришёл к ней вечером с георгинами. Сам, видно, нарвал на клумбе. Стоял на пороге, мялся.
— Это вам, — сказал он, протягивая букет. — За сына.
— Вы уже благодарили.
— Я не благодарить. Я… — он запнулся. — Можно войти?
Рита впустила. Они сидели на кухне, пили чай. Степан рассказывал о детях, о покойной жене, как она болела, как он остался один, как по ночам слышит её голос. Рита слушала. Ей было легко слушать, впервые не надо было притворяться.
И вдруг она заговорила. Слова полились сами — о муже, об Игоре, о клиниках, о годах борьбы, о том, как она лежала в больнице и смотрела в белый потолок. О пустой детской и жёлтой распашонке. О том, как трудно жить, когда жизнь кончилась.
Степан слушал. Не перебивал, не говорил банальностей. Когда она закончила, он просто накрыл её ладонь своей.
— Я не могу иметь детей, — сказала Рита. — Ты понимаешь? Я пустая. Я не смогу тебе дать ничего.
— Ты уже дала, — ответил он. — Ты сына моего спасла.
— Это случайно.
— Ничего случайного не бывает. Ты здесь не просто так. И я не просто так к тебе пришёл.
Она не ответила. Только смотрела на их руки, лежащие на столе. Такие разные — её тонкая, с голубыми венами, и его, огромная. И что-то в этом сочетании было правильное, надёжное, как хорошо подогнанные детали.
После этого они стали видеться чаще. Рита приходила помогать с детьми — сначала робко, потом всё увереннее. Аня, старшая, всё ещё смотрела настороженно, но младшие приняли сразу. Варя обожала, когда ей заплетали косы. Саша приносил показать рисунки из школы. Рита помогала по математике, у Ани не шли уравнения. Они садились за стол, Рита брала карандаш и спокойно, шаг за шагом, объясняла. Терпеливо, как когда-то объясняла бухгалтерские проводки новичкам. И Аня вдруг начинала понимать. Это было чудо — маленькое, бытовое, но чудо.
Посёлок зашептался. Клава в сельпо строила версии. Рита знала, но ей было всё равно. Она слишком много страдала из-за того, что думают другие. Хватит. Теперь ей важно было только одно: что вечером Саша ждёт её с новым рисунком, что Варя тащит показать котёнка, что Аня молча подвигается, освобождая место за столом. И что Степан смотрит на неё не с жалостью, а с уверенной теплотой.
В начале декабря они слепили снеговика во дворе. Пушистый снег валил густо, засыпал плечи. Варя визжала от восторга, Саша катал снежные шары, Аня командовала процессом. Рита, раскрасневшаяся, с мокрыми варежками, хохотала в голос. И Степан вдруг подошёл.
— Рита, — сказал он.
— Что?
— Я хочу, чтобы ты осталась. Не просто на праздники, а вообще.
Она замерла. Снег скрипел под ногами детей.
— В каком смысле?
— В прямом. Выходи за меня.
Рита покачала головой. На глазах выступили слёзы.
— Степан… ты же знаешь мою историю. Я бракованная. Муж ушёл, потому что я не смогла… У меня ничего нет. Я старая, пустая. Зачем я тебе?
— Ты не пустая. Это они тебя опустошили — врачи, клиники, муж твой бывший. А ты полная. Детей любишь, дом обустроила, за моими ходишь, как за своими. Я же вижу.
— Ты меня жалеешь.
— Я тебя люблю. А жалею я себя, что не встретил тебя раньше.
Рита заплакала. Стояла посреди двора, в снегу, с мокрыми от слёз щеками, а трое детей смотрели на неё во все глаза. И она вдруг поняла: вот оно. То, о чём она молилась в клиниках. Только пришло иначе. Не через уколы и процедуры. А через снег, смех и большие руки.
— Я подумаю, — сказала она сквозь слёзы.
Думала две недели. Сидела у печки, перебирала воспоминания. Вспоминала Игоря. Уже не с болью, а с благодарностью, что отпустил. Вспоминала каждую неудачную попытку. И понимала: всё это привело её сюда. К этой реке, к этому дому, к этим детям. Если бы не те потери, она бы никогда не встретила Степана. Никогда не узнала бы, что можно быть нужной не потому, что родила, а потому что ты — это ты.
Накануне Нового года она поехала в город. Купила подарки — куклу для Вари с закрывающимися глазами, толстую энциклопедию для Ани, машинку на пульте для Саши. А ещё зашла в канцелярский магазин. Долго выбирала конверт из плотной бумаги. В него она положила распечатку с сайта органов опеки. Наверху было написано: «Усыновление. Порядок и условия». Она свернула лист аккуратно, провела пальцем по сгибу. Это было её решение. Не компенсация, а её собственный выбор. Полюбить тех, кто уже есть. И она знала, что для этого не нужны никакие справки.
Вечером она пришла к Степану. Он открыл дверь и всё понял без слов. Просто обнял её, прижал к себе и стоял так долго, пока дети не выбежали в прихожую и не закричали хором: «Тётя Рита! А мы тебя ждали!»
Через два месяца они поженились. Тихо, без гостей. Только дети. Рита надела светлое платье — не белое, а кремовое, с вышивкой по вороту. Она купила его в городе, выбирала долго, но без прежней тревоги. Теперь одежда снова имела значение. Степан надел новую рубашку. Когда они расписывались, Варя рассыпала лепестки сухих бархатцев и они пахли летом.
Дом тётки Веры они продали, он был слишком ветхим для большой семьи. Деньги Рита отдала на обучение Ани: девочка мечтала стать врачом. Степан сначала отказывался, но Рита настояла. «Это мои деньги, — сказала она. — И моё право помочь своей дочери». Слова «своей дочери» она произнесла впервые и удивилась, как легко они легли на язык. Аня, услышав это, покраснела и уткнулась в учебник, но Рите показалось, что девочка улыбнулась.
Сейчас Рите сорок. Она больше не носит тёмное, в её гардеробе появились яркие платья, даже оранжевый сарафан для лета. Волосы отпустила, они легли мягкой волной на плечи. По утрам она пьёт чай на веранде с видом на реку. В доме пахнет выпечкой и травами. На стенах детские рисунки, фотографии с первого сентября, грамоты с соревнований. В гараже стоит старый «Фольксваген», на котором она когда-то приехала.
По воскресеньям они всей семьёй ходят к речке. Стёпка ловит мальков, Варя плетёт венки, Аня сидит с книжкой. Степан и Рита идут рядом, иногда берутся за руки. Они почти не говорят о прошлом.
Однажды вечером Рита вышла на крыльцо. Степан подошёл, накинул ей на плечи кофту.
— О чём думаешь?
— О том, что я ведь могла не решиться. Могла остаться в той квартире, с той болью. И никогда не узнать, что бывает по-другому.
— Но ты решилась, — сказал он просто.
— Я не знаю, что мной двигало. Может, тётка Вера с небес подтолкнула.
Степан обнял её за плечи.
— Главное, что ты здесь.
Она кивнула. Над верхушками сосен загорались первые звёзды.
Она больше не считала себя пустой. Внутри неё жила любовь к мужу, к детям, к этому дому. Любовь, которую не нужно было заслуживать мучительными процедурами. Достаточно было просто быть.
И этого было более чем довольно.
