Вечернее солнце разлило по гранитной набережной расплавленное золото, и в этом сиянии всё казалось будто вырезанным из дорогого фильма, который снимали специально для них двоих.
Кирилл стоял на одном колене прямо на теплых каменных плитах, а Полина замерла напротив, прижав ладони к легкому летнему платью цвета топленого молока. В раскрытой бархатной коробочке лежало кольцо с прозрачным камнем, поймавшим солнечный луч и теперь рассыпавшим его на десятки крошечных зайчиков по её лицу, по светлым волосам. Вокруг гуляли люди, смеялись дети, катались на роликах подростки, но для этих двоих не существовало никого.
— Давай поженимся, — с волнением произнес он. — Я хочу просыпаться рядом с тобой каждое утро. Хочу, чтобы ты была не просто любимой женщиной, а женой.
Она судорожно выдохнула и он уже мысленно надевал кольцо на её дрожащий палец. Думал, как подхватит ее на руки, закружит под крики чаек, как они пойдут отмечать в их любимый итальянский ресторанчик на крыше.
— Кирилл, — она оглянулась по сторонам. — Кирилл, встань, пожалуйста. Ну что ты, люди же смотрят, честное слово. Поднимайся немедленно.
Она не сказала «да». Эта мысль ударила его, как пощечина. Он поднялся, отряхнул брюки, всё ещё держа перед собой раскрытую коробочку.
— В чем дело, Полин? Ты не хочешь за меня замуж?
— Хочу, — ответила она слишком поспешно. — Просто не сейчас. От этих свадьб, тамады, выкупа невесты, криков «Горько!» у меня изжога начинается. Ты же знаешь, я не терплю весь этот колхоз. Я хочу чего-то более осознанного, более современного.
Она говорила так убедительно, активно жестикулируя. Кирилл слушал и пытался уловить логику.
— А что ты предлагаешь? — спросил он, закрывая коробочку и убирая её во внутренний карман пиджака.
— Давай просто жить, — Полина смотрела на него с азартным, почти хищным блеском в глазах. — Гостевой брак! Это же идеальный формат для двух взрослых людей с устоявшимися привычками, с работой, с личным пространством. Вот смотри: я работаю удаленно, я дизайнер. Я могу лечь спать в три ночи, если у меня поток, и встать в одиннадцать утра. Если меня разбудить в семь утра звоном твоего будильника, я превращусь в мегеру, которую ты через неделю возненавидишь. А ты встаешь в шесть, потому что ты технарь, у тебя всё по расписанию. А еще ты храпишь! Мы же убьем всю романтику о разбросанные носки, о незакрытый тюбик пасты, о то, кто сегодня моет посуду и чья очередь выносить мусор. Зачем нам это? Мы же выше этого!
Она произнесла последнюю фразу с такой страстью, что Кирилл, оглушенный её напором, начал сомневаться в собственных установках.
— А как же семья? — задал он единственный вопрос, который казался ему важным. — Если мы не вместе, то что это за семья такая?
— Семья это состояние души, а не штамп в паспорте! — парировала Полина, подхватывая его под руку и увлекая дальше по набережной. — Если человек любит и уважает, ему не нужны наручники в виде штампа в паспорте. Свобода высшая форма доверия, Кирилл! Представь: мы не видимся пару дней, соскучились дико, а потом я прихожу к тебе, или ты ко мне. И это каждый раз маленький праздник, а не унылая рутина с котлетами и телевизором до десяти вечера.
Она говорила и жестикулировала свободной рукой, летнее платье взметнулось, обнажая загорелое колено. Кирилл смотрел на неё и молчал. Он всегда соглашался с ней, потому что любил её ум, её острый язык, её способность видеть мир под таким углом, который ему, с его прямолинейным, инженерным складом ума, был недоступен.
Дома он сунул коробочку с кольцом на полку платяного шкафа, под стопку зимних свитеров, и начался их гостевой брак, растянувшийся на семь долгих лет.
***
Первый год пролетел как медовый месяц. По пятницам Кирилл приезжал к Полине с букетом. Она встречала его на пороге в шелковом халатике, обвивала руками за шею, целовала жадно, а потом вела на кухню, где на столе уже стояли её фирменные десерты. Однажды она испекла многослойный медовик с карамелизированными грецкими орехами, и Кирилл, попробовав первый кусок, застонал от удовольствия.
— Ты колдунья, — сказал он, облизывая вилку. — Тебе надо открывать свою кондитерскую. Я абсолютно серьезно.
Полина рассмеялась, запрокинув голову, и пересела к нему на колени.
— Кондитерская не для меня, — она поцеловала его в кончик носа. — Вставать в четыре утра, месить тесто, работать с привередливыми клиентами. Я лучше буду печь только для тебя. Эксклюзивно.
— Тогда я согласен, — он притянул её ближе. — Но если что, бизнес-план я тебе напишу.
Они пили вино, занимались любовью на огромном итальянском диване цвета слоновой кости, который Полина выбрала в мебельном салоне, а Кирилл оплатил. Субботним утром она пекла блинчики с черничным джемом и читала ему вслух смешные посты из интернета. Кирилл лежал на диване, смотрел на неё и думал, что вот оно, счастье. Не такое, как он представлял раньше, но, может быть, даже лучше.
В будни он просыпался в шесть утра в своей холостяцкой квартире, обставленной минималистично и функционально — стеклянный стол, кожаный офисный стул, серые стены. Ехал в офис IT-компании, где руководил отделом тестирования, а ровно в полдень на телефон падало сообщение от Полины: смешной стикер с котенком и подпись «Приятного аппетита, мой хороший!». Он улыбался, откладывал сэндвич и писал в ответ: «Спасибо, солнце. Как твой проект?». Иногда она присылала в ответ скриншот какой-нибудь дизайнерской работы — логотип для кофейни, упаковку для органической косметики, макет лендинга — и требовала честной оценки. Он хвалил, даже если не всё понимал в дизайнерских изысках, а она в ответ присылала сердечко.
Как-то заказчик, владелец сети стоматологических клиник, отверг три варианта фирменного стиля подряд, назвав их слишком авангардными для людей, которые просто хотят лечить зубы. Полина позвонила Кириллу в два часа ночи, рыдая в трубку.
— Он сказал, что я бездарность! — всхлипывала она. — Что мой диплом ничего не стоит и что он наймет нормального дизайнера, который не рисует «какие-то загогулины»! А я две недели не спала, Кирилл! Две недели!
Он оделся за три минуты и через полчаса уже был у неё. Полина, с опухшим от слез лицом и растрепанным пучком на голове, сидела напротив и шмыгала носом.
— Ты не бездарность, — Кирилл поставил перед ней чашку кофе. — Этот тип просто не понимает современного дизайна. Ему нужны зубы на вывеске, а не искусство. Это его проблема, не твоя. Давай так: ты сейчас успокоишься и ляжешь спать, а завтра я переговорю с Антоном, у него знакомый держит рекламное агентство, я попрошу, чтобы тебе дали тестовое задание. Клиенты получше этого дантиста.
Он говорил так уверенно, что Полина постепенно перестала плакать. Отпила кофе.
— Ты правда веришь, что я талантливая?
— Я знаю это.
Она перегнулась через стол, схватила его за руку и прижалась губами к ладони. Но все равно ночевать его не оставила. Мягко выпроводила, когда у нее начали слипаться глаза.
На следующее утро Кирилл перевел ей на карту пятьдесят тысяч рублей с сообщением: «На курсы по UX-дизайну. Ты должна развиваться, а не плакать из-за придурков». Полина прислала в ответ десять сердечек и фотографию своего завтрака — тост с авокадо и яйцом пашот, выложенный так эстетично, будто для кулинарного журнала.
Вечером она позвонила и сказала, что записалась на курс к известному московскому дизайнеру, и что это стоит даже дороже, чем он прислал, но она добавила своих денег.
— Я смогу, — пообещала она. — Вот увидишь. Через полгода я буду брать заказы в два раза дороже.
— Не сомневаюсь, — ответил Кирилл, и это было правдой.
К концу второго года их отношения вошли в устойчивый, комфортный ритм. Вечер и ночь пятницы у Полины, в субботу совместный завтрак, прогулка в парке или поход в кино, иногда поездка за город. Воскресенье каждый проводил по своему усмотрению. Ей нужно было творческое уединение, ему время для работы над личными проектами. Однажды они четыре часа гуляи по мебельному супермаркету переходя из отдела в отдел, споря о цвете фасадов для кухни, которой у них не было, и смеясь над табличками с труднопроизносимыми шведскими названиями. В отделе кроватей она легла на двуспальную кровать с балдахином, раскинула руки и заявила:
— Вот на такой мы будем спать, когда я передумаю и соглашусь жить вместе!
Кирилл сел рядом, пружины матраса прогнулись под его весом.
— Когда передумаешь?
— Лет через десять, — она подмигнула. — Если будешь хорошо себя вести.
Он рассмеялся, но где-то в глубине души засела маленькая заноза.
***
На четвертый год Полина заболела. Сначала это была обычная простуда — она чихала по телефону, шутила, что умирает, и просила привезти мандаринов. Но через два дня температура подскочила до тридцати девяти, и она позвонила слабым голосом:
— Кирилл, мне кажется, это не простуда. Мне очень плохо. Купи мне антибиотик.
Он сорвался с работы посреди совещания. В аптеке у её дома выяснилось, что нужного антибиотика нет в наличии. Кирилл объехал еще три аптеки, в четвертой нашлась последняя упаковка. Он купил также жаропонижающее. В супермаркете взял куриную грудку для бульона, имбирь, лимоны и мед.
У Полины хватило сил открыть ему дверь только с третьей попытки. Она стояла на пороге бледная, с серым лицом, закутанная в халат поверх пижамы, и её трясло от озноба.
— Я, кажется, умираю, — прошептала она.
— Не выдумывай, — Кирилл подхватил её под локоть и отвел обратно в спальню. Уложил, укрыл одеялом, поставил градусник. Тридцать девять и три.
Следующие трое суток он жил у неё. Спал урывками, по два-три часа. Варил бульон, заставлял её пить теплый чай с имбирем каждый час, менял компрессы, следил за приемом лекарств.
На третий день температура спала до тридцати семи и двух. Полина, еще слабая, но уже порозовевшая, сидела в постели, обложенная подушками, и пила бульон из кружки. Кирилл сидел рядом и резал яблоко на тонкие дольки.
— Ты спас мне жизнь, — сказала она тихо.
— Я варил бульон, — он пожал плечами.
— Нет. — Она забрала у него нож и яблоко, отложила на тумбочку и взяла его лицо в ладони. — Ты спас мне жизнь. И я хочу, чтобы ты знал: ты лучшее, что случилось со мной. Я не шучу, Кирилл. Я серьезно. Никто и никогда не заботился обо мне так, как ты. Я этого не забуду.
Он поцеловал её в лоб, чувствуя, как отпускает скрутившее его за эти дни напряжение.
— Поправляйся, — сказал он. — И давай больше так не болей. У меня сердце не выдержит.
Она улыбнулась и слабо кивнула.
Через неделю, когда она окончательно выздоровела, Кирилл подарил ей сертификат в дорогой спа-салон на восстановление после болезни. Полина завизжала от восторга, бросилась ему на шею и покрыла лицо десятком быстрых поцелуев.
— Ты сумасшедший, — приговаривала она между поцелуями. — Ты просто сумасшедший транжира. Но я тебя обожаю.
— Я знаю, — ответил он, обнимая её в ответ.
***
На шестой год всё внешне оставалось идеальным, но недомолвки уже начали появляться.
Однажды Кирилл приехал без предупреждения в четверг. у него случилось редкое затишье на работе, и он хотел сделать сюрприз. Позвонил в дверь, но никто не открыл. Он набрал её номер — длинные гудки. Подождал пятнадцать минут в машине, купил кофе в соседней кофейне, позвонил снова. Она ответила на шестом гудке, запыхавшаяся:
— Ой, привет! Я в душе была, не слышала. Что-то случилось?
— Я у твоего подъезда. Думал, поужинаем вместе.
Пауза. Секунды три, но ему показалось, что прошла минута.
— Слушай, я вообще-то собиралась ложиться спать пораньше, у меня завтра созвон с заказчиком в восемь утра, представляешь? Давай в пятницу, как обычно?
— Да, конечно, — ответил он. — Без проблем. В пятницу так в пятницу.
Он допил кофе и уехал. А ночью, лежа без сна в своей квартире, вдруг вспомнил, что, когда она ответила, на заднем плане играла музыка. Он отогнал эту мысль, убедил себя, что накручивает, и уснул только под утро.
Через пару месяцев они сидели в ресторане, отмечая шестую годовщину их так называемого гостевого брака. Полина, в облегающем черном платье и с ярко-алой помадой подняла бокал красного вина.
— За нас, за нашу свободу. За то, что мы не такие, как все.
Кирилл чокнулся с ней, но на душе скребли кошки.
— Полин, — сказал он, отставляя бокал, — я хочу спросить. Только честно. Ты когда-нибудь думала о том, чтобы… ну, пересмотреть наш формат? Может, попробовать пожить вместе? Хотя бы месяц? Просто ради эксперимента?
Она откинулась на спинку стула и вздохнула, закатив глаза.
— Кирилл, ну мы же это обсуждали. Сто раз. Зачем нам портить то, что работает? У меня есть подруга Лена. Она съехалась со своим парнем, и через три месяца они расстались, переругавшись из-за того, кто не вынес мусор. Мусор, Кирилл! Три года отношений разбились о мусорное ведро. Я не хочу, чтобы с нами случилось то же самое.
— С нами бы не случилось, — сказал он тихо.
— Все так думают, — она покачала головой. — Все думают, что уж у них-то будет по-другому. А потом — бац! — и она уже пилит его за разбросанные носки, а он её — за то, что она тратит слишком много денег на косметику. Давай не будем рисковать. Нам и так хорошо, разве нет?
— Хорошо, — согласился он и допил вино.
***
Тот проклятый вторник не предвещал ничего дурного. Серверы, которые они мучили нагрузочным тестированием, пали смертью храбрых еще накануне, и команда разработки попросила сутки на восстановление. Кирилл отпустил своих ребят по домам в три часа дня, а сам поймал себя на мысли, что ему до физической ломоты в теле хочется увидеть Полину. Не в пятницу по расписанию, а сейчас, сию минуту.
Он не стал звонить. По дороге заехал в их любимую кофейню на углу и взял два больших стакана капучино. В кондитерской рядом с её домом купил коробку эклеров с фисташковой крошкой, что она обожала. Картонный подстаканник приятно грел ладонь, пахло кофе, сдобой и надвигающейся радостью встречи.
Дверь её квартиры была не заперта. Кирилл бесшумно толкнул тяжелую металлическую дверь и вошел в прихожую.
В прихожей горел свет. Пахло её духами и чем-то резким, незнакомым. На вешалке, рядом с её легким тренчем и замшевой курткой, висел черный мужской бомбер на молнии. На полу валялись мужские кроссовки, пыльные, с облупившимся логотипом.
Кофейные стаканы выпали из его рук на коврик у порога. Коричневая лужица с растеклась безобразным пятном, а коробка с эклерами отлетела в угол, но он этого уже не замечал. Из гостиной доносилось тяжелое, ритмичное, утробное сопение, прерываемое женскими стонами, которые он узнал бы из тысячи других. Этот похотливый полувскрик-полувздох, который он столько раз слышал в постели, обращенный к нему, теперь бил по барабанным перепонкам.
Ноги понесли его вперед. Он оказался в дверном проеме гостиной, превращенной Полиной в дизайн-студию с большим рабочим столом.
На итальянском диване цвета слоновой кости находились двое. Полина, с растрепанными, слипшимися от пота волосами, разметавшимися по смятым декоративным подушкам, и какой-то жилистый, смуглый парень.
На журнальном столике, рядом с открытым ноутбуком Полины и её планшетом для скетчей, стояла наполовину пустая бутылка красного вина и два бокала. Один из бокалов был испачкан ярко-алой помадой.
Увидев Кирилла, застывшего в проеме как соляной столб, с посеревшим лицом и безумными глазами, Полина даже не вздрогнула. Не закричала от неожиданности и стыда. Она лишь неторопливым, почти ленивым жестом прикрылась пледом и посмотрела на него с досадой, как смотрят на нашкодившего щенка, который испортил новый ковер.
— Кирилл? — с придыханием произнесла она. — Ты чего без звонка? Мы же договаривались…
— Что это значит? — прохрипел он. — Что здесь, мать твою, происходит, Полина?!
— Не драматизируй, пожалуйста. — Она поморщилась. — Ты выбрал не самое удачное время для визита. Мог бы и позвонить сначала.
Она посмотрела на своего любовника и коротко кивнула. Тот, ничуть не смущаясь, подобрал с пола джинсы и футболку. Насвистывая, он неторопливо пошел в ванную, даже не взглянув на Кирилла.
Внутри у Кирилла всё онемело, застыло. Он стоял и смотрел, как Полина накинула на плечи шелковый халатик, перехватила волосы резинкой с запястья, собирая их в небрежный пучок, и подошла к столику. Взяла бутылку и сделала большой, жадный глоток прямо из горлышка.
— Ты спишь с другим мужиком на нашем диване, посреди белого дня, — медленно проговорил Кирилл, — и говоришь мне не драматизировать? У тебя с головой вообще всё в порядке?
— Слушай. — Полина закатила глаза к потолку и вздохнула с видом учительницы, объясняющей прописные истины непонятливому двоечнику. — Давай ты не будешь сейчас включать обманутого мужа-рогоносца из дешевого сериала. Потому что ты не обманутый муж. Мы с тобой не расписаны, Кирилл, вдумайся! Я тебе не жена. Я тебе, по сути, никто. Мы с тобой свободные люди, которые приятно проводят вместе время уже семь лет. Но никаких клятв верности, колец, общих детей, свидетельств о браке у нас нет и никогда не было. Именно потому, что я не хотела. Я всё тебе объяснила тогда, на набережной. И ты, кстати, согласился, если ты помнишь!
— Я согласился на то, чтобы не делить общий быт, Полина! — заорал он.
Спокойствие и ледяной цинизм в её голосе добивали его.
— Я согласился на раздельные квартиры, на твой дурацкий режим совы, на то, что мы не будем устраивать свадьбу на двести человек с тамадой и конкурсами! Но, черт тебя подери, разве это означало, что ты можешь тащить в постель первого встречного, пока я оплачиваю твои лекарства, твои бесконечные курсы и абонементы?!
— Ой, только не надо попрекать меня деньгами, вот этого не надо! Это уже совсем низко! — она повысила голос. — Я тебя об этом просила? Я тебя заставляла? Ты сам, добровольно, с песней помогал, потому что тебе нравилось чувствовать себя спасителем, благодетелем, рыцарем в сияющих доспехах! Это твой выбор, твое эго! А что касается верности… — она усмехнулась, цинично и сделала еще один глоток вина, — мы этот вопрос не обсуждали. И раз мы не расписаны, у меня нет перед тобой никаких обязательств, так же как и у тебя передо мной, между прочим! Ты тоже мог развлекаться на стороне. Я была бы только рада, если бы это сняло с меня часть твоего удушающего внимания и тотального контроля!
От этих слов у него потемнело в глазах. Семь лет его жизни, его любви, его нежности в эту секунду были обесценены, растоптаны. И самое страшное было не в факте измены, а в том, с какой легкостью и змеиной уверенностью она всё это произносила. Она не чувствовала вины. Ей было просто досадно, что её поймали.
— Я же любил тебя, — тихо сказал он, и голос предательски дрогнул. — Я же всё для тебя делал, дышать без тебя не мог. Я хотел с тобой детей, семью, настоящую. А ты просто использовала меня все эти семь лет, да?
— Прекрати истерику, это отвратительно, — отрезала Полина, взглянув на часы на стене. — Ты сам всё придумал: и любовь до гроба, и жертвенность, и трагедию. А я просто жила, как считала нужным, как мне комфортно. И если ты за эти семь лет так и не удосужился прояснить для себя правила игры, то какие ко мне вопросы? Претензии к самому себе предъявляй.
Последние слова были произнесены с таким ядовитым сарказмом, с такой уничтожающей усмешкой, что Кирилл, боясь, что схватит ее за горло и будет душить, пока не погаснет этот наглый, насмешливый блеск в её глазах, резко развернулся и бросился вон из квартиры.
Он не помнил, как оказался на улице, как сел в машину, как ехал по городу, не разбирая дороги, чудом не попав в аварию на перекрестке. В ушах стоял её голос. Перед глазами картина на том проклятом диване, которая теперь будет преследовать его до конца жизни.
Дома он снял пиджак, повесил его на спинку стула, сел на кровать и сидел так, не двигаясь.
***
Прошло четыре месяца.
Кирилл просыпался по будильнику, брился перед зеркалом, не узнавая собственного отражения. На него смотрел осунувшийся мужчина с потухшими, ввалившимися глазами.
Он натягивал джинсы и рубашку, ехал в офис. Проводил летучки, писал отчеты, отправлял баг-репорты, чеканил команды тестировщикам, обедал в столовой, возвращался в пустую квартиру, где на полу в прихожей до сих пор лежали нераспакованные коробки с новым постельным бельем и какими-то вещами для дома, которые они с Полиной заказали за три дня до того, как всё рухнуло. Он переступал через них каждый вечер, даже не пытаясь открыть. Падал на кровать и проваливался в сон без сновидений.
Друзья пытались его растормошить. Сначала просто звали в бар. Он приходил, садился в угол, молча пил пиво и уезжал через час. Потом Антон попытался вытащить его на шашлыки за город. Кирилл стоял у мангала, глядя на угли.
В пятницу вечером Антон догнал его на парковке у офиса, хлопнул по плечу и заговорщицки подмигнул:
— Слушай, Кирюх, хорош хандрить, ей-Богу. У меня знакомая есть, развелась полгода назад. Красотка, фигуристая, без тараканов в голове, ищет мужчину. Я ей про тебя рассказал, она заинтересовалась. Говорит, помнит тебя по какой-то конференции, ты ей тогда еще понравился. Давай я вас познакомлю в непринужденной обстановке, чисто выпить кофе, а там как пойдет. Глядишь, и забудешь свою Полину. Она уже давно тебя забыла.
Кирилл остановился и долго смотрел на Антона. Для него эти слова звучали дико.
— Антох, — проговорил он, прищурившись, — вот скажи мне, как ты себе это представляешь? Как она могла? Объясни алгоритм этого процесса. Если человек мне небезразличен, если он мне нравится, если мы вместе… как я могу сразу же впустить в себя другого человека? Физически? Эмоционально? Как это вообще укладывается в голове у человека?
Антон расхохотался, хлопнув себя по колену:
— Да легко укладывается, бро! Это же просто разрядка, гормоны, сброс накопившегося напряжения. И не надо к этому примешивать высокие материи и душевный стриптиз. Ты просто встречаешься с человеком и получаешь удовольствие в моменте. Это не предательство по отношению к тому, с кем ты встречался утром. Вы же не расписаны. Полина твоя, кстати, действовала по вполне современной, рыночной логике — хеджировала риски, диверсифицировала пул активов. И, как видишь, её стратегия сработала идеально. Это ты сейчас в проигрыше, а она, уверен, уже нашла следующего спонсора.
Кирилл поморщился, как от зубной боли. Этот циничный разговор вызвал у него глубочайшее, почти физическое отвращение, как от прикосновения к чему-то липкому и холодному.
— Да пошел ты, Антох, — беззлобно, но очень устало ответил он, садясь в машину. — Не надо мне никого. Я лучше один побуду.
Он уехал домой, хлопнув дверцей.
Ночью, лежа без сна в своей холостяцкой берлоге, он вдруг сел в кровати и включил лампу. Встал, прошел на кухню, достал из шкафа старую медную турку . Насыпал две ложки молотого кофе, залил холодной водой, поставил на плиту. Смотрел, как поднимается пенка, как она темнеет и дрожит, готовая убежать. Снял турку за секунду до кипения. Перелил густую черную жидкость в чашку, вдохнул горький аромат.
Сел за стол и уставился в темное окно.
Он вспомнил тот вечер на набережной. Её пламенную речь о свободе. Она с самого начала сказала ему, кто она такая и какую модель отношений предлагает. Она была честна с ним в своей извращенной честности хищницы, которая предупреждает жертву перед броском. Это он, ослепленный любовью, решил, что сможет изменить правила игры по ходу матча. Что его любви и заботы хватит.
Она была свободна. И она воспользовалась этой свободой именно так, как считала нужным, не нарушив ни одного пункта их молчаливого договора. Потому что в этом договоре не было пункта о верности. Раз не было штампа, раз не было клятв, раз не было семьи.
Кирилл допил кофе, сполоснул чашку и вдруг поймал себя на том, что впервые за долгое время чувствует не боль, а злость. Холодную, трезвую злость на Полину за эти семь лет. И на себя, за то, что позволил ей это сделать.
Он прошел в прихожую, включил свет. На полу всё так же лежали коробки. Та, что побольше, с новым постельным бельем, египетский хлопок, цвет «пыльная роза». Она сама выбирала его в интернет-магазине. .
Кирилл поднял коробку, отнес на кухню и вспорол упаковку ножницами. Запахло новой тканью. Он вытряхнул содержимое на стол — простыня, пододеяльник, две наволочки. Вернулся в спальню, содрал с кровати старый комплект, расправил новую простыню, встряхнул пододеяльник, натянул наволочку на подушку. Заправил кровать тщательно, заправляя углы, как в армии.
Оглядел результат и кивнул своим мыслям. Потом взял телефон, нашел в контактах номер Полины и, не раздумывая ни секунды, нажал «удалить». Следом все фотографии. Все семь лет. Листал галерею, палец методично нажимал кнопку «удалить». Она с пионами. Она с блинчиками. Она на набережной. Она в спа-салоне. Она спит на итальянском диване. Пусто. Вся папка очищена.
Затем он залез в платяной шкаф. На дальней полке, под стопкой зимних свитеров, всё ещё лежала бархатная коробочка. Он достал её, открыл. Кольцо с прозрачным камнем всё так же ловило свет от лампы и рассыпало его десятком крошечных зайчиков по стене. Кирилл захлопнул коробочку, сунул её в карман куртки и вышел из дома.
Утренний город только просыпался. Дворники мели тротуары, редкие прохожие спешили по своим делам. На углу Кирилл зашел в ломбард, мимо которого проезжал сотни раз по дороге на работу, но никогда не замечал. Немолодая женщина за стеклом, в очках на цепочке, придирчиво разглядывала кольцо через лупу. Проверяла пробу, царапала камень каким-то прибором, взвешивала на электронных весах.
— Двадцать две тысячи, — сказала она, откладывая лупу и глядя на него поверх очков. — Бриллиант мелкий, огранка стандартная, золото пятьсот восемьдесят пятой пробы. Больше не дам.
— Давайте, — кивнул Кирилл.
Он взял деньги, пересчитал не глядя, сунул в бумажник и вышел. У ломбарда стоял автомат с кофе. Кирилл кинул монетку, автомат зажужжал, выдал пластиковый стаканчик. Кофе был дрянной, пережженный, но он всё равно выпил его до дна, глядя, как над городом поднимается солнце.
Вечером он позвонил Антону:
— Антох, привет. Что ты там говорил про знакомую?
Антон присвистнул:
— Ого! Прошивка обновилась?
— Нет, — ответил Кирилл спокойно. — Прошивка не обновилась. И не обновится. Но сидеть в четырех стенах я больше не собираюсь. Давай мы просто с ней встретимся, выпьем вина.
— Вот это разговор! — голос Антона потеплел. — Давно бы так. Я ей позвоню и спрошу, когда ей удобно. И знаешь что, Кирюх? Я рад. Честно. Ты уже четыре месяца как зомби ходишь.
— Знаю, — сказал Кирилл. — Но это кончилось.
Он положил трубку, подошел к зеркалу в прихожей и посмотрел на себя внимательно. Осунувшийся мужик с потухшими глазами всё ещё стоял напротив, но где-то в глубине зрачков уже загорался маленький, едва заметный огонек.
— Ничего, — сказал он своему отражению вслух. — Соберем по кусочкам.
И отражение, кажется, ему поверило.
