– Да куда ты денешься-то? – поморщился отец. – Мы сорок лет с тобой прожили! Простишь, никуда не денешься.
Мама молча посмотрела на него.
– Ну же, – подумала я, – скажи ему что-нибудь. Возрази ему!
Но мама не произнесла ни слова. А мне вступаться за нее было… сложно. Потому что я на тот момент жила с ними, в отцовской квартире. Короче говоря, я была там на птичьих правах.
Приятели отцовы собирались у них с мамой часто. Мама с утра вставала к плите, и к вечеру стол ломился от всевозможных яств. В тот раз я помогала ей резать салат и видела, как она устала. Но говорить об этом она отказывалась.
В самый разгар застолья отец достал старые альбомы и стал (уж не знаю, в какой раз) показывать гостям:
– Во-о-от… Это я, значит, в ГДР служил. А вот тут я в Риге…
– А это… Саш, что это за красавица рядом с тобой?
– Так это же женушка моя! – рассмеялся отец.
– Да-а-а? Как же это я не узнал? – продолжил гость. – Слушай, а чего ты ее у плиты-то держишь все время? Такая красота не должна…
– Ну а где же ей еще быть-то? – усмехнулся отец. – Она женщина, это ее женская професьон де фуа!
Ион засмеялся над своей неуклюжей шуткой.
Мама в этот момент подошла к столу с очередным блюдом. Она услышала отцовы слова, и я заметила, как она поджала губы. Я смотрела на нее и чувствовала, как у меня самой горят уши, словно это меня при всех выставили прислугой. А мама молчала. Разлила всем чай и ушла обратно к раковине.
Уже ночью, когда отцовы приятели разошлись, а я домывала последние тарелки, она вдруг пробормотала, тихо, себе под нос:
– Раньше он хоть при людях сдерживался.
И все на этом.
***
Несколько дней спустя приехал самый близкий отцовский друг, дядя Витя, с женой тетей Валей. И мама снова с утра гремела противнями. Стол снова удался на славу.
В какой-то момент отец и дядя Витя вышли на балкон, и я четко расслышала:
– Ну а что моя-то… Нормально все с ней. Выдрессировал я ее за сорок-то лет. Говорю ей, к примеру, вернусь от друзей, ты уже будешь спать. И так и делаю.
– Ого, а она что же?
– Она-то? – отец хохотнул. – А нормально все. И напоит, и накормит, и спать уложит. Выдрессировал я ее, говорю же.
Мне стало противно. А когда я поняла, что вот это вот «выдрессировал» услышала и мама, мне стало еще противнее.
***
Застолье продолжилось. Тетя Валя, дяди Витина жена, женщина зоркая и языкастая, все поглядывала на маму. А когда мужчины снова вышли на балкон, наклонилась к ней через стол и негромко проговорила:
– Клав, а ты чего его терпишь-то? Мой Витька тоже не сахар был, да я ему быстренько объяснила, что к чему. Один раз ужин не подала – как подменили мужика.
Мама только рукой махнула.
– Да ну, Валь. Что ты. Он же не со зла. Характер у него такой. Что уж теперь-то…
– Ну смотри,– отозвалась тетя Валя, – но на мой взгляд, он на тебе ездит. А ты терпишь.
– В точку, – подумала я.
Вечером, когда все разошлись, отец, разомлевший и добрый после застолья, подошел к маме.
– Ну что, мать, устала? – благодушно начал он. – Ты у меня молодец, конечно. Никто, как ты, не готовит.
И потрепал ее по плечу. Мама сняла фартук, повесила его на крючок и повернулась к отцу.
– Молодец, значит… А имя молодца ты хоть помнишь?
Отец не понял. Хмыкнул, пожал плечами и пошел к телевизору. А мама постояла немного у окна, потом домыла посуду и легла. Я слышала через стенку, как она долго ворочалась и вздыхала. Не спала.
А наутро за завтраком мама была тихая, но другая, собранная.
Отец громко хлебал чай, читал вслух заголовки из газеты. А в глазах у нее уже не было привычной покорной усталости, появилось что-то жесткое, чего я за ней раньше не замечала.
***
Через неделю было еще одно застолье. Гостей было много. Мама принесла свежий пирог, поставила на стол. Отец отрезал кусок, откусил и вдруг брезгливо отодвинул тарелку.
– Сухой… Клав, ну ты даешь. Раньше умела, а теперь халтуришь… Ну как так-то? Стыдно перед людьми.
Пирог был не сухой. Я открыла было рот, но меня опередил один из гостей:
– Да брось ты, Саш, вкусный пирог. Ты жену-то не обижай, обидится, уйдет еще.
И вот тут отец откинулся на стуле и выдал:
– Да куда она денется? Мы сорок лет вместе прожили. Сорок лет! Ты же простишь, Клав, а?
Мама не отреагировала.
– Простит,– подмигнул гостю отец, – нюхом чую, что простит.
Как показали дальнейшие события, у мамы было иное мнение на сей счет.
***
На следующий день она не приготовила завтрак. И рубашки отцовы не стала приводить в порядок. Когда отец появился на кухне и поинтересовался насчет завтрака, она отвлеклась от книги, которую читала и холодно произнесла:
– У нас самообслуживание.
– Чего-чего?
– Самообслуживание, – повторила мама, – каждый готовит для себя.
– Не понял…
– Мне на китайском повторить?
Отец растерялся:
– Да не, слова-то я понял. Но… Клав, ты чего? Заболела?
– Нет, не заболела. Но готовить и стирать я тебе больше не стану, – сухо отчеканила мама.– И прощать тебя по привычке – тоже.
– Эй, ты из-за вчерашнего что ли? Ну ты даешь… Так я же любя!
Мама внимательно посмотрела на него.
– Так не любят, Саша. Когда любят, не унижают.
Отец решил взять в свидетели меня:
– Уля, ты слышала?
– Слышала.
– И?
– Я полностью на маминой стороне.
Он посмотрел на меня как на предателя, но говорить ничего не стал.
***
А несколько дней спустя я съехала. И о том, что происходило потом. узнала чуть позже от мамы.
Сперва отец думал, что она «взбрыкнула», и скоро все вернется на круги своя. Но нет. Мама выдержала характер. Отец попытался скандалить, но ожидаемо ничего не добился. Тогда он решил взять быт в свои руки.
– Ну я тебе… Вот я тебя… – ворчал он. – Думаешь, я без тебя не справлюсь? А вот справлюсь! Только… Только… тогда зачем ты мне нужна будешь?!
Его ждал провал по всем фронтам.
Пельмени у него слипались в один ком, и есть их было невозможно. Грязные рубашки копились, и он впервые за сорок лет встал перед стиральной машиной, как перед космическим кораблем, не понимая, куда сыпать порошок.
Он искал поддержки на стороне. Позвонил дяде Вите.
– Моя забастовку устроила, – пожаловался он, – выручай.
Ну, он выручил его раз-другой, пригласил, накормил. А потом тетя Валя сказала как отрезала:
– А с чего это я чужого мужа кормить буду? Он жену не ценил, относился к ней как к мебели, так пусть пожинает теперь, что посеял.
В конце концов, он сдался.
Мама рассказывала: однажды вечером отец долго сидел на кухне перед своей подгоревшей яичницей, а потом пришел к ней.
– Клав… – пробормотал он, опускаясь рядом с ней на диван. – Я… это… Виноват я. Я… не буду больше при них язык распускать. И вообще не буду. Ты слышишь?
– М-м-м…
–Клав… Ты это… Ты прости меня, а? Не по-людски я с тобой. Прости…
Мама долго молчала.
– Что, не получается? – произнесла она наконец.
– Не получается… – отозвался отец. – Ничего не могу без тебя. Ни яичницу пожарить, ни…
Он не договорил и сокрушенно замолчал.
***
С тех пор прошло немало времени. Мама простила отца. Однако теперь она не молчит. Но и отец больше не пытается ее унизить. Наоборот, во время застолий, говорит так:
–Это Клавдия напекла, моя Клавдия, золотые ручки…
А все едят и хвалят.
