Проводив мужа на работу, он уезжал раньше, Дарья выпила кофе, дети позавтракав только что уехали с отцом в школу. Убрав все со стола, она задумалась, ей до работы еще час, ее офис почти рядом с домом, всего пять минут пешком.
Что-то сегодня воспоминания с утра пораньше навалились на нее, может потому, что прошла всего неделя с того вечера…
В жизни Даши и Глеба через пятнадцать лет семейной жизни наступила черная полоса. Между ними вдруг выросла стеклянная стена, которую, как считала Даша, разбить невозможно. А как все начиналось сказочно. Они поженились молодыми.
Их история началась как у всех: с крошечной комнаты в общежитии, где единственным украшением были казенный шкаф, скрипучая кровать и два горшка герани, подаренные подружками. Даша повесила розовые шторки в мелкий цветочек, и этот убогий уголок вдруг стал уютным гнездышком. Приданное родителей: две подушки, одеяло и ковер, казалось несметным богатством, а чайный сервиз и кастрюльки родителей Глеба предметами роскоши. Они были молоды, голодны до жизни и безумно влюблены.
Потом родился Илюшка, а через три года Машенька. Тогда-то Глеб и получил двушку, и их счастью не было предела. Они с упоением выбирали стенку, новый диван и строили планы на будущее. Глеб тогда обнял ее за плечи и сказал:
— Дашунь, я хочу открыть свое дело. Хочу заняться ремонтом машин. Будет тяжело, но мы должны потерпеть. Зато потом… понимаешь, потом все будет по-другому.
Она не сомневалась в нем ни секунды, поддержала всей душой. И он добился. Шесть лет напряженной работы, арендованный гараж, запах машинного масла, который въелся в его одежду, и вот они уже покупают коттедж в пригороде, хоть и пришлось взять кредит. Дети ни в чем не нуждались, в доме было тепло и красиво. Все вокруг завидовали их семье.
Единственное, что со временем начинало грызть Дашу — это поздние возвращения мужа. Она убеждала себя:
— За этот комфорт надо платить. Нельзя иметь такой дом, дорогую машину, сидя сложа руки.
Глеб тоже говорил:
— Дашунь очень много работы, нужно все держать под контролем.
— Наверное, так и должно быть, — отгоняя сон, думала жена, дожидаясь мужа. — Зато муж рядом, такой родной и любимый. Он много работает.
Она ждала его до полуночи, до часу, до двух. Она старалась не злиться, глотала обиду, как горькое лекарство. Но однажды чаша терпения переполнилась.
— Где тебя носит? Ты видел, сколько времени? — выкрикнула она в ту ночь, когда он явился в два часа ночи.
— Я работаю! Хватит закатывать истерики! — огрызнулся он, и в его голосе прозвучала такая глухая раздраженность, что Даша отшатнулась.
Они помирились, конечно. На выходных ездили в зоопарк, по вечерам устраивали шумные ужины. Со стороны они казались идеальной семьей. Только Даша чувствовала: между ними что-то меняется. Словно между ними вырастает невидимая, но осязаемая стена. Глеб стал замкнутым, все чаще утыкался в телефон, отвечал односложно. Она чувствовала холод, даже когда он улыбался.
Однажды Даша заснула в кресле у камина, поджидая мужа. Проснулась от детского смеха, дети проснулись и собирались в школу. Солнце уже стояло высоко. Она вскочила, мужа не было дома.
— Он не приехал, — пронеслось в голове. – Как дети доберутся до школы?
Она вышла на кухню, приготовила завтрак детям, Даша, стараясь не паниковать, накормила их завтраком. И тут входная дверь щелкнула. Вошел Глеб, бодрый, словно ни в чем не бывало.
— Ну что, школьники? Готовы? Через три минуты выезжаем! — скомандовал он весело.
Даша вышла в коридор. Сердце билось, она перевела взгляд на его воротник. На белой ткани, ярко и вызывающе, алел отпечаток помады. Чужой. Ярко-алый. Время остановилось. В ушах зашумело. Все те вечера в ожидании, все его «я работаю», все молчания, и все вдруг обрело мерзкий смысл.
Даша подошла к нему. Глеб посмотрел на нее с удивлением, но не сказал ни слова, не пытаясь оправдаться, он просто молчал.
— Предатель, — выдохнула она и с размаху отвесила ему пощечину.
Звук был резким и громким в утренней тишине. Дети за столом замерли, не понимая, что происходит. Глеб даже не потер щеку. Он лишь холодно посмотрел на нее, как на чужую, и произнес:
— Приеду вечером, обо всем поговорим.
стена была прозрачной, но разбить ее было невозможно
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Даша осталась стоять в коридоре. Она смотрела на закрытую дверь, на пустой дом, который они строили с такой любовью. Она больше не чувствовала ни гнева, ни боли. Только пустоту. Она поняла, что стеклянная стена, которой она так боялась, наконец, проявилась. Она была прозрачной, но Даша знала: разбить ее уже невозможно. Потому что за ней стоял чужой человек, и в его мире больше не было места для их прошлого, для герани на подоконнике, для скрипучей кровати и для той девочки, что верила в сказку.
Ближе к вечеру телефон Даши разорвал тишину пронзительным звонком. Она вздрогнула, взяла трубку и голос чужой, официальный сказал:
— Ваш муж в больницу. Сердечный приступ.
Мир покачнулся. Она не помнила, как вызывала такси, как ехала по вечернему городу, вцепившись в сумку так, что побелели костяшки. В голове стучала одна только мысль:
— Только бы жил, только бы всё обошлось, — она молилась
Когда она вбежала в палату, Глеб лежал на койке бледный, осунувшийся, с синеватыми кругами под глазами. Но он улыбнулся, увидев её. Эта улыбка родная, виноватая, тёплая пробила броню её страха.
— Господи, как я испугалась! — вырвалось у неё, и она разрыдалась, уткнувшись ему в плечо, стараясь не задеть трубки и провода.
— Тише, тише, — гладил он её по голове, и голос его был слабым, но спокойным. — Доктор сказал, всё будет хорошо. Ты не представляешь, какой он молодец. Мы с ним, оказывается, одноклассники. Сказал: «Подлечим и будешь летать».
Даша вытерла слёзы, улыбнулась сквозь них.
Она уже собиралась уходить, чтобы не мешать отдыху, когда дверь палаты резко распахнулась. В проёме стояла молодая девушка красивая, яркая, с взлохмаченными волосами и горящими злыми глазами. Она не посмотрела на Дашу. Она кинулась к кровати, к Глебу, схватила его за руку, а потом резко обернулась. Её взгляд упёрся в Дашу, и в нём была такая ненависть, что Даша невольно отшатнулась.
— Это ты виновата! — выкрикнула девушка, тыча в неё пальцем. — Ты довела его до этого! Уходи отсюда! Он меня любит, слышишь? Он сказал, что уйдёт от тебя!
Даша застыла, как громом поражённая. Она смотрела на эту девушку, на её дрожащие губы, и внутри всё оборвалось. Она не нашла слов. Просто стояла и молчала.
В палату вошла медсестра, строгая женщина в белом халате.
— Ну-ка прекратили! — прикрикнула она. — Здесь больница, а не базар! Отношения выясняйте дома.
Глеб, бледный как полотно, прикрыл глаза.
— Ирина, уходи, — сказал он тихо, но твёрдо. — Пожалуйста. Уходи.
Девушка метнула на Дашу последний уничтожающий взгляд, развернулась и вылетела из палаты, хлопнув дверью. Даша вышла следом, прислонилась к холодной стене в коридоре и выдохнула. Всё было понятно. Всё встало на свои места. Боль была острой, но какой-то обжигающе-ясной.
Она продолжала навещать его все дни, что он лежал в больнице. Приносила фрукты, домашний бульон в термосе, сок. Но они почти не разговаривали. Она просто ставила пакеты на тумбочку, поправляла подушку и уходила. Он смотрел на неё виноватым взглядом, спрашивал о детях, она отвечала коротко:
— Каждое утро Илья с Машей едут в школу на такси, днём добираются автобусом. Младшая ждёт брата после уроков, они едут вместе, — Глеб кивал и отворачивался к стене.
Даша приняла решение и уже не сомневалась в нём ни секунды.
— Как только его выпишут, — думала она, — я перееду с детьми к маме. Там до школы близко, да и мне легче будет начать заново.
Сын, который приезжал иногда к отцу, всё понимал. Он был уже почти взрослым, видел напряжённые глаза матери, чувствовал её отчуждение и молчал. Наконец Глеба выписали. Он приехал домой бледный, похудевший. Дом встретил его тишиной. Дети сидели в гостиной.
Даша вышла к нему в прихожую и сказала прямо, глядя в глаза:
— Завтра мы с детьми переезжаем к моей маме.
Он промолчал. Только кивнул, опустив голову. Весь день дети ходили сами не свои. Даша видела, как они переглядываются, как сын о чём-то шепчется с сестрой. А под вечер она случайно услышала их разговор с отцом. Они стояли на кухне, и сын говорил тихо, но твёрдо:
— Пап, я всё понимаю. Ты же знаешь, я уже не маленький. Но… если мама тебя простит, вы помиритесь? Мы же семья.
Глеб долго молчал, потом ответил, и голос его дрожал:
— Понимаешь, сынок… Бывает, что люди ошибаются. Страшно ошибаются. Вот и со мной такое случилось. Я запутался. Я не знал, что творю. Но теперь… теперь я понял, что без мамы я никто. Пустое место.
Даша отошла от двери, и слёзы сами собой потекли по щекам. Через минуту сын подошёл к ней в гостиную, обнял её за плечи, уже почти взрослый, сильный.
— Мам, — спросил он, глядя в глаза, — если папа попросит прощения… ты простишь?
Она прижала его к себе крепко-крепко, поцеловала в макушку и долго молчала. Потом сказала шёпотом, глотая слёзы:
— Я простила уже, сынок. Просто… нам надо пожить отдельно. Немного. Чтобы всё обдумать. Чтобы всё стало по-настоящему.
завтра все изменится, боль разрывала сердце
Вечером, когда дети уже уснули в своих спальнях, Даша сидела перед камином, как делала это сотни раз. В руках чашка чая, но она не пила, просто смотрела на огонь. Последний раз она сидит в этом доме, который они строили с такой любовью. Завтра всё изменится. Боль разрывала сердце, но она знала: так надо.
Скрипнула дверь. Она не обернулась, но почувствовала, как муж вошёл. Глеб опустился на пол рядом с её креслом.
— Дашунь, — прошептал он, задыхаясь, — прости меня, я запутался. Но в больнице, когда я лежал и думал, что всё, конец… я понял одну вещь. Я очень хотел увидеть твои глаза. Только твои. Потому что без тебя мне нечем дышать. Прости, если сможешь. Я без тебя жить не смогу, слышишь? Я только тебя люблю. Мне больше никто не нужен. Поверь, умоляю.
Даша поставила чашку. Медленно, словно во сне, провела рукой по его волосам. Он поднял на неё глаза виноватые, но такие родные. И она увидела в них того самого Глеба, парня из общежития, который говорил ей:
— Мы потерпим, зато потом всё будет хорошо.
Они молча обнялись, прижались друг к другу и заплакали вместе. Слёзы горькие, долгие, выстраданные, текли по щекам, но в них уже не было боли, было очищение. Они сидели так долго, пока огонь в камине не погас, оставив после себя только тёплый пепел. И в этом пепле, как ни странно, родилась новая надежда.
Стеклянная стена, что выросла между ними, вдруг рассыпалась сама собой. Она рассыпалась на тысячи мелких осколков, и в них, как в зеркалах, отражался свет их любви.
