Николай Иванович Коростылёв, сорока семи лет от роду, владелец строительной фирмы «Северный Мастер», купил этот дом случайно. То есть как случайно — ехал пять лет назад по глухой просёлочной дороге, искал выход к Вычегде, заплутал в трёх соснах — и выскочил на деревню, о которой даже в районной администрации редко вспоминали. Три десятка дворов, рассыпанных по высокому яру, как горсть гречки по столу. Старая церковь без креста, покосившийся клуб с заколоченными окнами, ржавый остов трактора у бывшей совхозной конторы. И река — широкая, тёмная, с песчаными отмелями и чайками.
Он тогда вышел из машины, вдохнул всей грудью — и пропал.
Дом стоял особняком — на отшибе, метрах в ста от крайнего двора. Пятистенок, годов пятидесятых, сруб из кондовой сосны, ещё крепкий, но запущенный до крайности. Ставни висели на одной петле, крапива в человеческий рост подпирала завалинку, а во дворе, среди чертополоха, сиротливо стояла детская коляска без колёс — неизвестно чья и с каких времён. Николай Иванович походил вокруг, зачем-то потрогал рукой замшелый венец, заглянул в окно — и через месяц купил дом за смешную цену у какой-то дальней родственницы прежних хозяев, жившей в Ухте и ни разу здесь не бывавшей.
Жена сказала: «С ума сошёл». Партнёр по бизнесу покрутил пальцем у виска. А он купил — и два лета подряд приезжал сюда на выходные, ночевал в спальнике, топил печку-голландку, слушал тишину и был счастлив так, как не был счастлив уже много лет.
На третье лето он решил — пора приводить дом в порядок. Начал с главного — крыши.
Старая шиферная кровля, серая от времени и мхов, протекала в трёх местах. В горнице, где когда-то стоял ткацкий станок, на потолке расплылось жёлтое пятно, похожее на карту Австралии. В сенях после затяжного дождя стояла вода. А над кухней шифер треснул так, что в щель было видно небо — синее, равнодушное, прекрасное небо, которое Николаю Ивановичу сейчас было совершенно ни к чему.
Он приехал в конце мая, бросив дела в городе. С собой привёз металлочерепицу — шестьдесят листов, тёмно-вишнёвого цвета. Пароизоляцию. Утеплитель. Конёк. Ендовы. Снегозадержатели. Два ящика саморезов с резиновыми шайбами. Всё это он заказал со склада и сам же доставил на длинном прицепе, отмахав по щебёнке шестьдесят километров с молитвой на каждом ухабе.
Машина — чёрный «Мерседес», большой, основательный — стояла теперь у дома, вся в пыли, и местные мальчишки, пробегая мимо босиком по тёплой пыли, косились на неё с почтительным страхом.
Дел оставалось — найти рабочих.
Николай Иванович думал, что это самое простое.
2
Первого кандидата звали Саня.
Точнее — Александр Степанович Завьялов, пятидесяти двух лет, бывший бригадир совхозной строительной бригады. Когда-то он ставил коровники, ремонтировал фермы, строил людям дома, бани, стайки. Руки у него, говорили, золотые — мог и сруб сложить, и печь перебрать, и двигатель перебрать от трактора. Жил он в дальнем конце деревни, в доме с резными наличниками, которые сам же и вырезал когда-то долгими зимними вечерами.
Николай Иванович нашёл его во дворе. Саня стоял по колено в навозе, в резиновых сапогах с отворотами, и чинил изгородь. Рядом бродили куры — пёстрые, нахальные, они копались в земле и не обращали на хозяина никакого внимания. Из-под крыльца высунулась собака — лохматая дворняга с одним ухом, посмотрела на гостя и снова спряталась в тень.
— Здорово, Степаныч, — Николай Иванович подошёл, протянул руку. — Коростылёв, помнишь, в прошлом годе встречались?
— А, Иваныч, — Саня выпрямился, вытер ладонь о штаны и пожал руку. Рука была тяжёлая, как лопата. — Приехал, значит. Слышал. На «Мерседесе» твоём вся деревня неделю гудела.
— Слушай, Саня, дело есть. Крышу хочу перекрыть. Шифер дырявый, того гляди завалится. Материал весь привёз — металлочерепица, утеплитель, всё как положено. Работы на неделю от силы. Цену ставлю хорошую — тридцать тысяч на руки. И ещё с тебя магарыч.
Саня слушал, прищурив один глаз. Потом вздохнул, снял кепку, вытер лоб. Под кепкой обнаружилась лысина, окружённая венчиком седых волос, как у монаха.
— Не, Иваныч. Не могу.
— Почему?
— Огород не сажен. Май на исходе, а у меня картошка ещё в подвале лежит — глаза пускает. Надо гряды делать, сажать. Упущу время — зиму без картошки сидеть будем. А у меня хозяйство: скотина, куры. Им корм нужен.
— Саня, да я тебе заплачу. На эти деньги купишь картошки на три зимы вперёд.
Саня улыбнулся. Улыбка была хорошая, открытая, но какая-то усталая.
— Иваныч, ты не обижайся. Ты — человек городской. Ты деньгами думаешь. А я землёй. Вот смотри, — он показал рукой на огород. — Здесь моя мать сажала, бабка сажала. Я без огорода не могу. Это… как тебе объяснить… это не про картошку. Это про то, что я на земле стою. Сеешь — и знаешь, что не зря живёшь.
Николай Иванович помолчал.
— А после посадки?
— После посадки — сенокос. Там ягода пойдёт, грибы. Рыбалка. Лето — оно короткое. Его растягивать надо. А ты говоришь — крыша.
— Ладно, Саня, — сказал Николай Иванович. — Бывай здоров.
— И тебе не хворать, Иваныч. Ты не серчай.
Саня нахлобучил кепку и полез за изгородь — к курам, к земле, к своему бесконечному огороду.
Николай Иванович пошёл обратно вдоль улицы. Пыль под ногами была тёплая, мягкая. От реки тянуло прохладой. Где-то далеко мычала корова. Идиллия, мать её.
3
Второго кандидата звали Петро. Пётр Алексеевич Лапшин, сорока четырёх лет, безработный механизатор, живший тем, что шабашил по округе — кому дров наколоть, кому забор поправить, кому сено сметать. В прошлом году он помогал Николаю Ивановичу ставить забор — работал споро, весело, с прибаутками. Казалось бы — идеальный вариант.
Николай Иванович нашёл его на берегу. Петро сидел на перевёрнутой лодке и перебирал сеть. Рядом стояла бутылка кваса и полбуханки чёрного хлеба.
— Петро, здорово.
— О, Иваныч! С прибытием! — Петро отложил сеть, встал, радостно пожал руку. Он был высокий, жилистый, с молодым лицом и старыми глазами. — Слыхал, ты опять здесь. Надолго?
— Хотел на месяц. Но смотря как дело пойдёт. Петро, мне крышу перекрыть надо.
— А что с ней?
— Течёт, зараза. Шифер менять буду.
— Дело хорошее. Материал есть?
— Есть. Металлочерепица. Лежит, ждёт своего часа.
— Добро, добро, — покивал Петро. — Это ты правильно. Металлочерепица — она надёжная.
— Ну, возьмёшься?
Повисла пауза. Петро посмотрел на реку, на сеть, на облака, на свои руки. Потом вздохнул.
— Не, Иваныч, сейчас не могу.
— Это ещё почему?
— Племяш приехал. Из Воркуты. Мы с ним рыбалить собрались. Лодку уже подготовили, мотор проверили. Снасти наладили. Сезон, сам понимаешь — щука на нерест пошла, язь, лещ. Сейчас самое время. Потом вода упадёт — всё, ничего не поймаешь.
Николай Иванович почувствовал, как где-то внутри закипает раздражение.
— Петро, я тебе предлагаю работу. Реальную, с деньгами. Ты сколько на рыбе заработаешь? Ну, продашь ведро-другое…
— Иваныч, — перебил его Петро с неожиданной жёсткостью в голосе, — ты опять про деньги. Не в деньгах дело. Ты понимаешь, я полгода ждал, пока лёд сойдёт. Полгода! Я зимой сидел в четырёх стенах, смотрел телевизор и пил водку. Потому что работы нет, делать нечего. А теперь лето — и ты хочешь, чтобы я на крыше твоей парился? Да я лучше с племяшом на рыбалку. Мы с ним три года не виделись.
— Но деньги же…
— Деньги, деньги… — Петро махнул рукой. — Вот смотри: я сейчас на рыбалку съезжу — душа развернётся. Я жить начну. Я реку увижу, небо, уху на костре сварю. Понимаешь? А ты мне крышу. Обидно даже.
Николай Иванович молча кивнул и пошёл прочь.
Уже отойдя метров на десять, обернулся:
— А после рыбалки?
— После рыбалки — сенокос! — крикнул Петро и засмеялся. — Потом грибы, ягоды! Короче, звони ближе к октябрю!
Октябрь, подумал Николай Иванович. В октябре здесь снег лежит. Хорош работничек.
4
Он попытался ещё.
В центре деревни, возле бывшей совхозной конторы — теперь там был магазин, маленький, с облупленной вывеской «Продукты 24» (хотя работал он с десяти до часу и с пяти до восьми), — он встретил Михалыча. Михалыч был мужик неопределённого возраста, лет сорока пяти — пятидесяти пяти, с красным лицом и глазами человека, который давно уже ничего хорошего от жизни не ждёт. Он сидел на перевёрнутом ящике, прислонившись спиной к стене магазина, и смотрел в никуда. На коленях у него лежал серый кот.
— Добрый день, — сказал Николай Иванович.
— И тебе того же, — ответил Михалыч, не меняя позы.
— Мне рабочие нужны. Крышу перекрыть.
— Угу.
— Плачу хорошо. Двадцать пять тысяч за неделю. Аванс сразу. Материал есть, инструмент тоже.
Михалыч почесал кота за ухом. Кот зажмурился и замурлыкал.
— Крышу, говоришь…
— Крышу. Шифер менять на металлочерепицу.
— А, ну-ну…
— Так что, возьмёшься?
Михалыч наконец поднял на него глаза. Взгляд был мутноватый, но не глупый. Даже, пожалуй, какой-то слишком понимающий.
— Мил человек, — сказал он медленно, — а ты сам-то подумай. Ты вон на какой машине приехал. У тебя, видать, бизнес, деньги. А я тут, на ящике, с котом. Что ж ты хочешь, чтобы я тебе батрачил? Чтобы я для тебя старался? А зачем мне это? Чтобы у тебя крыша была красивая, а я тут так и буду на ящике сидеть? И зачем мне твои деньги? Я на них всё равно ничего не куплю — здесь покупать нечего. Я лучше так посижу.
Николай Иванович открыл было рот, но не нашёлся, что ответить. Повернулся и пошёл по улице. В спину ему смотрели серый кот и его хозяин — два существа, которым от жизни было нужно примерно одно и то же, а именно — ничего.
5
Лёнька Жилин был последней надеждой. Двадцати семи лет, молодой, сильный. Год назад вернулся из армии, служил в стройбате, руки из нужного места росли — всем бы хорош, да работы в деревне нет. Николай Иванович нашёл его у колодца — Лёнька набирал воду в алюминиевые фляги, носил к дому. Дом был старый, ещё дедовский, с покосившимся крыльцом и провалившейся крышей сеней.
— Лёня, — начал Николай Иванович, — у меня к тебе разговор.
— Я слушаю, дядь Коль, — Лёнька отставил фляги. Он был рослый, плечистый, со светлым ёжиком волос и юношескими прыщами на лбу. На руках вздувались вены. В общем, по всему видать — работящий парень.
— Крышу мне надо перекрыть. Работы на неделю. Плачу хорошо.
Лёнька задумался. Потом покачал головой:
— Не могу. Я завтра в город уезжаю.
— В город? Зачем?
— На заработки. В Сыктывкар. Там стройка, общежитие дают, платят сорок тысяч в месяц. Я здесь год просидел без дела. Всё. Хватит. Душа не лежит больше.
— Так я тебе здесь работу даю! Здесь и сейчас!
— Дядь Коль, — Лёнька посмотрел на него честно и прямо. — Ну какая здесь работа? Раз в год крышу кому-то перекрыть? А я хочу — постоянно. Чтобы вставать с утра и знать, что я нужен. Чтобы коллектив. Чтобы профессия в руках была. Здесь мне никто ничего не даст. Верховья наши — они умерли. Ты приезжаешь — тебе красиво: река, тишина. А мне здесь жить. И жить я здесь не хочу.
И он легко вскинул фляги на плечи — одну, вторую — и пошёл к дому, прямой, широкоплечий, молодой. Последний мужик в верховьях. И тот уходит.
В тот вечер Николай Иванович долго сидел на крыльце. Солнце садилось за реку, окрашивая воду в цвет старой меди. Пахло черёмухой и дымом — кто-то топил баню. Издалека доносился смех и плеск воды — деревенские ребятишки купались на отмели. Всё было до ужаса спокойно, мирно, красиво. И от этого было ещё тошнее.
К крыльцу подошла баба Маня — соседка, старуха лет восьмидесяти, худая, прямая, как жердь. В руках она держала бидон с молоком. Баба Маня жила одна — муж помер десять лет назад, дети разъехались кто в Ухту, кто в Киров, внуки звонили раз в месяц и приезжали на могилки раз в год. Она держала козу, пяток куриц и огород в десять соток, который обрабатывала сама — мотыгой, руками, горбом.
— Чего сидишь, как неприкаянный? — спросила она, ставя бидон на крыльцо. — Вот молочка тебе принесла. Козье, парное. Пей, а то в городе-то своём, небось, порошок один пьёте.
— Спасибо, баб Мань.
Она присела рядом, сложила руки на коленях. Посидела, помолчала. Потом спросила:
— Не идут к тебе?
— Не идут.
— А ты думал?
— Думал — пойдут. Деньги же, баб Мань. Хорошие деньги. Не задаром прошу.
— Эх, мил человек, — вздохнула она. — Ты думаешь, им деньги нужны? Им душа нужна. Гордость. Ты для них чужой. Пришёл на готовенькое, дом купил, материалы привёз. А у них у самих дома валятся. Вон у Лёньки — смотреть страшно: крыша сеней провалилась, а починить не на что и некому. А тут ты — на «Мерседесе», с деньгами. И хочешь, чтобы они тебе служили?
— Я не служить прошу. Я работу предлагаю. По-честному.
— По-честному, — кивнула она. — Только честность-то разная бывает. Я тебе так скажу: тридцать лет назад здесь сто десять дворов было. Совхоз «Верховский» гремел на всю область. Молоко возили в Сыктывкар, мясо — на экспорт. Школа была, клуб, пекарня, медпункт. А потом приехали твои, городские — реформаторы, менеджеры, управленцы… За три года всё развалили. Совхоз — по кускам. Фермы — под снос. Люди — по городам. Сейчас здесь тридцать домов, и то только потому, что старикам уезжать поздно.
Она замолчала, глядя на реку. Николай Иванович молчал тоже.
— Так что ты не серчай на них, — продолжила баба Маня. — Не в лени дело. Не в пьянстве. А в том, что они привыкли на себя надеяться. На себя — и всё. А на вас, городских, они больше не рассчитывают. Это, знаешь, всё равно что собаку били, били, а теперь зовут — «иди, иди». А она не идёт. Потому что помнит. Всё помнит.
Николай Иванович взял бидон с молоком, подержал в руках. Молоко было тёплое, живое.
— Что ж делать-то, баб Мань?
— А у тебя в городе разве нет кого? Ты ж строитель, — она хитро прищурилась. — Позвони своим. Гастарбайтеров там всяких. Они приедут. Им деньги нужны.
Он усмехнулся.
— Вот так и будет: приеду в родную деревню, а крышу мне таджики делать будут. Дикость какая-то.
— Дикость, — согласилась она. — Но с другой стороны — крыша-то нужна. А ты сидишь, как сыч, и душой маешься.
Она встала, отряхнула юбку.
— Ты вот что, Иваныч. Ты не майся. Здесь люди хорошие. Только жизнь у них — не твоя. И правда — не твоя. Ты это пойми, и легче станет.
И она пошла по тропинке к своему дому — прямая, как струна, с ведром в руке и целой прожитой эпохой за плечами.
7
В ту ночь Николай Иванович долго не мог уснуть. Лежал в спальнике на полу — кровать он ещё не поставил, — слушал, как шумит ветер в дырявой крыше, и думал.
Вспомнил отца. Тот был родом из такой же глухой деревни — только в Вологодской области. Вспомнил, как отец рассказывал про колхоз, про наряды, про то, как всем миром сено метали и лес сплавляли. «Тогда люди вместе были, — говорил отец. — Беда — общая, радость — общая. Сейчас каждый сам за себя. Оттого и тоска».
Николай Иванович тогда не понимал. А сейчас, кажется, начал понимать.
Те, кто остался здесь, в верховьях, — они тоже каждый сам за себя. Но не из эгоизма, как в городе, а из-за того, что «вместе» у них украли. Украли те, кто приехал на хороших машинах из областной столицы с бумагами и планами реорганизации. И теперь любая хорошая машина для них — как красная тряпка. Любое предложение — как напоминание.
И он — со своим «Мерседесом», с деньгами, с городской привычкой решать вопросы быстро и эффективно, — был здесь чужим. Не врагом, нет. Чужим. А с чужими здесь дел не имели.
Утром он набрал знакомого прораба в Сыктывкаре.
Их было трое — Рустам, Бахтияр и Фаррух. Приехали они через два дня, рано утром, на старенькой «Газели» с прицепом, в котором звенел инструмент. Ровно в шесть утра постучали в калитку. Николай Иванович как раз кипятил чай на электроплитке.
— Здравствуйте, хозяин. Мы бригада. Крыша.
Рустам — старший, лет сорока, невысокого роста, с аккуратной чёрной бородкой и спокойными тёмными глазами, — говорил по-русски хорошо, хотя и с мягким акцентом. Одет был опрятно — чистая рабочая куртка, новые ботинки. Руки — широкие, с короткими пальцами и въевшейся в ладони тёмной пылью. Руки каменщика и кровельщика.
Бахтияр был помоложе — лет тридцати, худощавый, с быстрыми движениями и вечной улыбкой. Фаррух — совсем молодой парнишка, лет двадцати двух, застенчивый, с большими ушами и красными от недосыпа глазами. Оба по-русски понимали, но говорили мало — больше кивали и улыбались.
Рустам первым делом обошёл дом, осмотрел крышу. Поднялся по старой приставной лестнице — она жалобно заскрипела, но выдержала. Потрогал шифер, постучал по стропилам костяшками пальцев. Спустился.
— Стропила хорошие, — сказал он. — Дерево крепкое. Менять не надо. Шифер снимаем — один день. Обрешётку поправим — ещё день. Потом утеплитель, пароизоляция. Потом металлочерепица — три дня. Сделаем. Срок — пять-шесть дней. Цена — как договаривались.
— Жить где будете? — спросил Николай Иванович.
— У вас есть летняя кухня? Мы смотрели. Вот там и ляжем. Мы привычные.
Они занесли в летнюю кухню спальные мешки, электроплитку, кастрюлю, большой термос с зелёным чаем, мешок риса и банку каких-то специй. Расстелили коврик для молитвы в углу. Всё делали быстро, молча, без суеты.
В семь утра они уже работали.
Николай Иванович за свою жизнь много повидал строителей — и хороших, и плохих, и пьющих, и ответственных, и раздолбаев. Но такую работу он видел впервые.
Они не делали перекуров. Вообще. Рустам запрещал категорически: «Курить вредно. От курения лёгкие слабые. А на крыше лёгкие нужны». Николай Иванович, который сам не курил, внутренне одобрил.
Они не опаздывали. Вставали в пять утра, совершали намаз — тихо, никому не мешая, — завтракали рисом с лепёшками, которые пекли тут же на старой чугунной сковороде, и к шести уже были на крыше.
Солнце ещё только вставало над лесом, туман стелился над рекой, петухи орали по дворам — а три фигуры на крыше уже снимали старый шифер, аккуратно складывали его на земле, сортировали, как археологи на раскопках. Не мусор, а материал. Не хлам, а история дома.
В первый же день они сняли всю старую кровлю и оголили стропила — тёмные, в лишаях, но крепкие, ещё живые. Почерневшее от времени дерево дышало, сохло на солнце. Вороны, свившие было гнездо под коньком, улетели и долго кружили над домом, недовольные.
На второй день они начали ремонтировать обрешётку — меняли подгнившие доски, укрепляли стыки, проверяли каждый узел. Бахтияр орудовал топором, как заправский плотник — топор ходил в его руках легко, весело, щепки летели, вкусно пахло свежей сосной. Фаррух подавал материал, таскал доски, разводил в старом ведре раствор для заделки щелей. И всё это — молча, сосредоточенно, с каким-то внутренним достоинством, которое Николая Ивановича поражало больше всего.
— Слушай, Рустам, — спросил он на третий день, когда они вместе пили чай на брёвнах у дома. — А ты сам откуда?
— Я из-под Худжанда. Это Таджикистан, север. У нас горы, снег, холодно. Почти как здесь.
— Давно здесь?
— Шестой год. Сперва в Москву поехал. Потом в Казань. Потом сюда, в республику вашу. Здесь спокойно, люди хорошие. Работа есть. Я люблю здесь.
— Семья там?
— Там, — Рустам кивнул и на секунду отвёл глаза. — Жена, трое детей. Две девочки и мальчик. Младшему три года. Он меня не помнит почти. Я его в прошлом году видел — три недели всего. Приехал — а он меня боится. Думает, чужой дядя.
Рустам говорил спокойно, без надрыва. Но в том, как медленно он размешивал ложечкой чай, как смотрел в одну точку над рекой, было что-то такое, от чего у Николая Ивановича защемило в груди.
— Тяжело, наверное?
— Тяжело, хозяин. Но что делать? Дома работы нет. Здесь — есть. Я работаю — они живут. Школу плачу, одежду плачу, еду. Им там без меня плохо, но с деньгами — лучше, чем без денег. Понимаешь?
Николай Иванович понимал.
На четвёртый день пришёл Саня. Тот самый, первый, которому Николай Иванович предлагал работу, — который тогда отказался из-за огорода. Подошёл к забору, остановился, долго смотрел, как незнакомые смуглые люди ловко, слаженно, весело укладывают лист за листом
Николай Иванович заметил его не сразу. А когда заметил, вышел за калитку.
— Здорово, Саня. Чего стоишь? Заходи.
Саня не ответил. Стоял, подняв голову, и смотрел, как Рустам ловко крепит последний лист на скате — саморез входил в металл с коротким певучим звуком, и тёмно-вишнёвая волна ложилась ровно, как по линейке. Бахтияр страховал снизу. Фаррух подавал листы, взбегая по лестнице с лёгкостью, от которой у местных мужиков, пожалуй, отвисли бы челюсти.
Долго смотрел Саня. Потом тихо спросил:
— Откуда они?
— Из Таджикистана. Бригада Рустама.
— Понятно, — Саня помолчал. — Хорошо работают.
— Хорошо, — согласился Николай Иванович.
Ещё помолчали. Солнце уже перевалило за полдень, тени удлинились, от реки потянуло вечерней свежестью. Где-то на краю деревни залаяла собака, и лай этот долго висел в воздухе, одинокий, никому не нужный.
— Я, это, Иваныч, — начал Саня и запнулся. — Ты не подумай… Я не из зависти.
— А я и не думаю.
— Нет, ты послушай. — Саня наконец оторвал взгляд от крыши и повернулся к нему. Лицо у него было усталое, но спокойное. — Я вчера огород досадил. Картошку, морковь, свёклу. Всё как положено. А потом сидел на завалинке и думал. Ты тогда пришёл, деньги предлагал хорошие. А я — «огород, огород»… А чего огород? Ну, посадил бы на неделю позже. Ничего б не случилось. Не в огороде дело, Иваныч.
— А в чём?
Саня снял кепку, вытер лоб — точно так же, как в прошлый раз, — и сказал:
— В душе. Не хотел я у тебя батрачить. Ты приезжаешь на красивой машине, с деньгами, с материалами. А я — как дурак, на крыше твоей горбатиться должен? У меня у самого дом. У меня у самого крыша в прошлом годе текла. Я её латал в одиночку, в дождь, под скользким шифером. А ты пришёл — и как барин: «Саня, сделай». Обидно.
Николай Иванович слушал молча.
— А теперь смотрю на этих, — Саня кивнул на крышу, — и думаю: им, значит, не обидно. У них, значит, нет этой гордости дурацкой. Или, может, другая гордость — работой гордятся, а не тем, что отказались. Не знаю. Запутался я, Иваныч.
Он надел кепку.
— В общем, ты это… Не держи зла. И крыша у тебя — загляденье. Дай Бог, на полвека хватит.
И ушёл — неторопливо, вразвалочку, той самой походкой, какой ходят крестьяне по своей земле. Только земля эта теперь была не совсем его. И он это, кажется, знал.
12
На пятый день уложили последний лист. Прикрутили конёк, поставили снегозадержатели, закрепили водостоки — всё добротно, чисто, красиво. Тёмно-вишнёвая крыша горела на солнце, и старый дом словно помолодел лет на тридцать — стоял теперь над рекой, будто и не было этих долгих десятилетий запустения.
Рустам спустился с лестницы, отряхнул руки. Посмотрел на свою работу без улыбки, оценивающе, как смотрит мастер.
— Всё, хозяин. Принимай.
Николай Иванович обошёл дом. Поднялся по лестнице, потрогал крепления — всё было на совесть. Спустился, пожал каждому руку.
— Молодцы. Честно скажу — давно такой работы не видел.
— Мы старались, — просто сказал Рустам.
Николай Иванович отсчитал деньги. Добавил сверху — за скорость, за качество, за то неуловимое отношение к делу, которое в городе давно уже никто не ценил.
Рустам пересчитал, отделил лишние пять тысяч, протянул обратно:
— Не надо. Мы договорились — мы сделали. Цена договорённая, другая не нужна. Мы честно работаем. Вы честно платите. Всё правильно.
Николай Иванович взял деньги обратно. Усмехнулся про себя: вот уж чего не ожидал — что откажутся от премии.
— Тогда хоть поешьте на дорогу. Давайте чай попьём.
На скорую руку накрыли стол прямо во дворе — на старом дощатом столе под берёзой. Чай с мятой, хлеб, тушёнка, варёные яйца, банка морошкового варенья от бабы Мани. Рустам принёс свои лепёшки, разломил на четверых. Ели молча, сосредоточенно, как едят люди, проделавшие большую и честную работу.
— Скажи, Рустам, — спросил Николай Иванович, — а тебя не обижает? Ну, что местные не работают, а вы работаете? Что вы для них — чужие?
Рустам отхлебнул чай, подумал.
— Понимаешь, хозяин… Везде хорошо, где нас нет. Это ваша пословица, да? У нас дома тоже говорят: где родился — там и пригодился. Но я родился в кишлаке, где пятнадцать домов, и все без работы. Что мне делать? Сидеть и ждать? Ждать, пока Аллах даст? Аллах даёт тем, кто работает. Я так думаю. А эти, — он кивнул в сторону деревни, — они просто ещё не поняли, что им надо.
— А что им надо?
— Работа. Не деньги. Работа. Понимаешь? Человек без работы умирает. Сначала душа умирает, потом тело. Вон тот мужик, что вчера у забора стоял, — он же мучается. Ему стыдно, что он отказался. Но ещё стыднее, что его заменили. И он теперь думает. Может, и хорошо, что думает. Может, в следующем году сам придёт.
Фаррух, самый молодой, вдруг сказал тихо, не поднимая глаз:
— У нас в кишлаке старики говорят: если крыша течёт — не ищи виноватого. Ищи мастера. И заплати ему честно.
И все замолчали. Ветер шевелил молодую листву берёзы. Река блестела внизу, неспешная, тёмная, равнодушная ко всем человеческим драмам.
13
Они уехали на закате. Старенькая «Газель» долго тарахтела по щебёнке, поднимая за собой хвост серой пыли. Николай Иванович стоял у ворот и смотрел вслед, пока машина не скрылась за поворотом.
Деревня затихала. Где-то мычала корова, скрипел колодезный журавль, с реки тянуло вечерней сыростью. Над домами поднимались дымки — топили печи. Всё было как всегда. И ничего как всегда.
Соседний двор — Санин. Он сидел на скамейке у дома, без дела, просто смотрел в пространство. Заметил Николая Ивановича — кивнул. Николай Иванович кивнул в ответ. Два мужика, два мира, разделённых не забором, а чем-то куда более серьёзным.
Он вернулся во двор, сел на крыльцо. Крыша теперь не текла. Совсем. Даже в самый сильный дождь. Красивая, тёмно-вишнёвая, с острым коньком и новенькими водостоками. Хоть сейчас на обложку журнала.
Но радости особой почему-то не было.
Была пустота. Горьковатая, как дым от печной трубы. Словно вместе со старым шифером с крыши сняли что-то ещё — какой-то слой, какую-то корку, под которой обнаружилось неприятное, неуютное знание. Что он здесь чужой. Что местные — со своей гордостью, со своими обидами, со своей памятью — не примут его, какие бы деньги он ни предлагал. И что таджики, приехавшие за тысячи километров, построили ему не просто крышу. Они построили ему зеркало. И отражение в этом зеркале ему не очень-то нравилось.
14
Наутро он проснулся рано. Солнце ещё не встало, только небо на востоке порозовело, и туман лежал над рекой — плотный, белёсый, как вата. Он вышел во двор, умылся холодной водой из колодца, напился чаю и пошёл к бабе Мане.
Она уже хлопотала в огороде — полола свёклу, согнувшись в три погибели.
— Здравствуй, баб Мань. Помощь нужна?
— Ой, Иваныч! — она разогнулась, схватилась за поясницу. — Уехали твои работнички?
— Уехали.
— Хорошая крыша. Я вчера глядела — блестит, как золотая. На полвека.
— Дай-ка мотыгу, — сказал он, — покажи, где полоть.
Баба Маня посмотрела на него с интересом. Потом улыбнулась, протянула мотыгу.
— Вот с этого краю давай. Только аккуратно, ростки не задень. Культурный городской человек, а туда же — в огород.
И они работали вместе — она впереди, он за ней, — пока солнце не поднялось высоко и не начало припекать. Мотыга ходила в руках тяжело, с непривычки ныла спина, но странное дело — на душе становилось легче. Как будто вместе с сорняками он выпалывал из себя что-то ненужное, наносное.
— Вот так-то, Иваныч, — сказала баба Маня, когда они сели передохнуть на брёвнах. — Не в крыше счастье. И не в деньгах. А в том, чтобы на одной земле со всеми стоять. У них, — она кивнула на деревню, — этому учиться не надо. Они с этим родились. А тебе, городскому, наука.
— Наука, — согласился он.
Посидели. Помолчали.
— Ты приезжай, — сказала она вдруг. — Не только летом. Зимой тоже. Зимой у нас красиво — снегу наметёт по пояс, и тишина такая, что слышно, как мыши в подполье скребутся. И люди зимой другие — мягче, душевнее. Потому что зима длинная, одной гордостью не прокормишься. Зимой мы все вместе — и городские, и деревенские, и таджики твои, и свои. Зимой снег всех равняет.
Николай Иванович взял мотыгу и пошёл обратно в огород. Солнце стояло высоко, крыша его дома блестела вдалеке тёмным вишнёвым огнём, и река, вечная, неторопливая, несла свои воды к далёкому морю.
А где-то по щебёнке, наматывая километры, катила в Сыктывкар старенькая «Газель» с тремя усталыми, довольными мужиками. Они сделали своё дело. И завтра возьмутся за новое. Потому что работа для них — не унижение и не гордость. Работа для них — жизнь. А жизнь — штука простая. Если не усложнять.
