— Нина, ты только не пугайся, но у тебя в доме чужие люди, — голос Зои Михайловны в трубке звучал так, что пугаться хотелось немедленно. — Шторы мамины сняли, банки твои за калитку к мусорке вынесли. А меня даже во двор не пустили, сказали, тут не проходной двор.
— Какие ещё люди? — не поняла Нина. — Дом же закрыт, ключи только у меня и у Гены.
— Ну, значит, у Гены, — вздохнула соседка. — Там твоя свекровь командует, я её по голосу узнала. Она на всю улицу разговаривает, как будто в громкоговоритель.
Нина, которой весной исполнилось пятьдесят шесть, в ту субботу собиралась перестирать занавески, а вечером поехать в посёлок к маминым яблоням. Дом остался ей от матери два года назад, и это было единственное, что Антонина Павловна после себя оставила, если не считать старого гаража, небольшого вклада и привычки говорить правду в лицо. Гараж Нина продала, вклад закрыла и все деньги положила на отдельный счёт. Шестьсот двенадцать тысяч рублей предназначались на крышу. Старый шифер протекал в двух местах, и мама ещё при жизни говорила, что дом без крыши — как человек без шапки в мороз: вроде живой, а долго не протянет.
Гена трубку не брал. Нина доехала на электричке, прошла от станции через переезд и уже от поворота увидела, что калитка распахнута настежь, а во дворе стоит старенький универсал деверя. Стоял он аккуратно, ровно посередине маминых пионов.
— Ниночка, а ты чего без звонка? — вышла на крыльцо Тамара Ильинична в новом халате с золотыми пуговицами. — Мы тебя сегодня не ждали.
— Это мой дом, Тамара Ильинична, — напомнила Нина. — Я сюда с детства без предупреждения езжу.
— Твой, твой, кто ж спорит, — замахала руками свекровь. — Мы же не чужие. Гена сказал, дом пустой стоит, а мне врач свежий воздух советовал. Я ж не для себя, я ради Виталика больше. У мальчика жизнь не складывается.
«Мальчику» недавно исполнилось сорок девять. Он вышел следом в спортивных штанах, кивнул Нине вместо приветствия и полез в багажник машины что-то искать. За ним из дома выглянула незнакомая женщина лет под сорок с мокрыми после душа волосами, а из-за её спины — мальчишка с планшетом.
— Это Кристина, — представила свекровь. — И Егорка, сынок её. Они с Виталиком теперь вместе, так что ты уж будь поприветливей, не стой букой.
Нина зашла в дом и остановилась на пороге большой комнаты. Мамины льняные шторы с вышивкой, над которыми Антонина Павловна просидела целую зиму, исчезли. Вместо них висели блестящие золотистые портьеры с кистями, как в ресторане при вокзале. Сервант с маминой посудой куда-то пропал, на его месте на тумбочке стоял огромный телевизор. На маминой кровати в спальне были разложены чужие платья, а на подоконнике выстроились баночки с кремами.
— А сервант где? — спросила Нина.
— В сарае, — охотно отчиталась свекровь. — Он же старый, весь вид портил. И банки твои я вынесла, там всё прошлогоднее. Я тебе, Ниночка, одолжение сделала, место освободила. Кто ж столько варенья ест?
Варенье Нина варила по маминым рецептам и подписывала банки маминой ручкой, той самой, которой мама когда-то писала ей записки в школу. Она ничего не ответила, вышла за калитку, сложила банки в две сумки и отнесла их к Зое Михайловне в погреб.
Гена приехал через час, с пакетами из «Магнита» и с новым мангалом, купленным, видимо, для полноты счастья.
— Нин, ну что ты завелась, — сразу начал он, увидев лицо жены. — Мама попросилась на лето. Мне что, родной матери отказать? Дом всё равно простаивает, ты там раз в неделю бываешь.
— А спросить меня ты не пробовал?
— А ты бы разрешила? — резонно поинтересовался муж. — Вот видишь. Поэтому я и не стал спрашивать, чтобы тебя лишний раз не расстраивать.
— А Кристина с ребёнком тоже мама? — уточнила Нина.
— Кристина за мамой присматривает, — нашёлся Гена. — Мама одна не может, ей восемьдесят скоро. Ты же не будешь сюда каждый день ездить, у тебя работа.
Логика у Гены всегда была железная, только гнулась исключительно в сторону его родни. За тридцать лет брака Нина изучила эту логику лучше таблицы умножения. Когда Виталику понадобились деньги на первый «бизнес», их взяли из отложенного на Светину учёбу. Когда Виталик разбил чужую машину, Гена продал их дачный участок, потому что «брата же посадят». Когда свекровь решила, что ей нужен ремонт на кухне, Нина три выходных подряд отбивала у неё старую плитку, а Тамара Ильинична стояла рядом и рассказывала, что у хороших хозяек плитка сама не отваливается. Нина никогда не скандалила, считая, что в семье кто-то должен быть умнее. Мама на это только головой качала.
— Нинка, ты у меня безотказная, — говорила Антонина Павловна. — А безотказных запрягают и едут, пока не упадут.
— До конца августа, — сказала Нина мужу. — И чтобы мамины шторы повесили обратно.
— Конечно, конечно, — легко согласился Гена. — Ты у меня золото, а не жена.
Шторы так никто и не повесил.
***
Через две недели Нина приехала в посёлок в пятницу вечером, прямо с работы. Поспела антоновка, и ей хотелось набрать яблок, пока свекровь не решила, что они тоже прошлогодние. Предупреждать она никого не стала, рассудив, что в собственный сад можно заходить и без доклада.
Она зашла через заднюю калитку со стороны огорода, набрала полведра и подошла к веранде. Окно было открыто, и Тамара Ильинична, как всегда, разговаривала по телефону на громкой связи. Свекровь была глуховата и держала телефон перед собой на вытянутой руке, как официант держит поднос, поэтому её разговоры знала вся улица.
— Да какой там «её», Зина, — громко рассуждала свекровь. — Ничей он, считай, этот дом. Нинка тут раз в неделю появляется, яблоки собирает, и всё. Ей много не надо, у неё квартира есть.
— Так ведь по закону-то её, Тома, — сомневалась в трубке тётя Зина, родная сестра свекрови.
— По закону, по закону, — передразнила Тамара Ильинична. — Нинка подпишет, куда она денется. Перепишет на Виталика как миленькая. Она тридцать лет молчит, и тут промолчит. Генка её уговорит, он у меня послушный. А если что, я поплачу немножко, у меня это хорошо получается.
— А если упрётся?
— Кто, Нинка? — засмеялась свекровь. — Она последний раз упиралась, когда в загс собиралась, и то я её платье заставила поменять, у неё там вырез был неприличный. Виталик, между прочим, уже кое-что придумал, только это пока секрет. Люди хорошие нашлись, серьёзные.
Нина стояла под окном с ведром антоновки и вспоминала то самое платье. Она шила его сама, полгода копила на ткань, а в загс в итоге пошла в костюме, одолженном у тёти Зины. У той самой тёти Зины, которая сейчас сочувственно поддакивала в трубке.
Она тихо вернулась к задней калитке, оставила ведро у Зои Михайловны на крыльце и пошла на станцию. В электричке Нина думала не о свекрови, со свекровью всё было понятно давно. Она думала о «послушном Генке» и о том, кто такие «хорошие люди». Спрашивать мужа напрямую Нина пока не стала. Она слишком хорошо знала, что он ответит: «Тебе показалось».
***
Понимание пришло само, в среду, в обеденный перерыв.
— Нина Алексеевна, добрый день, это Николай Петрович, кровельщик, — раздалось в трубке. — Мы в понедельник материал завозим, как договаривались. А аванс так и не пришёл. Геннадий сказал, вы переведёте, но я что-то волнуюсь, сезон кончается.
— Как не пришёл? — удивилась Нина. — Муж мне ещё в августе сказал, что всё оплатил. Двести тысяч.
— Ничего не было, — твёрдо ответил бригадир. — Я бы помнил, это не те деньги, которые забываешь.
Карту от «крышного» счёта Нина ещё в июле отдала мужу. Гена сам нашёл бригаду, сам торговался за металлочерепицу и уверял, что мужики с мужиками договорятся быстрее. Пин-код она продиктовала ему вслух, а уведомления от банка у неё давно были отключены: приложение присылало по пять предложений взять кредит в день, и однажды Нина просто запретила ему себя беспокоить.
Она открыла банковское приложение прямо за рабочим столом, между квитанциями за отопление и отчётом для управляющего. На счёте лежало сорок две тысячи триста шестнадцать рублей.
Нина пролистала операции. Четырнадцатого августа — сто пятьдесят тысяч, получатель Тамара Ильинична Р. Двадцатого августа — двести тысяч, получатель Виталий Андреевич Р. Двадцать седьмого — ещё сто тысяч ему же. Второго сентября — сто двадцать тысяч, получатель Кристина Сергеевна Л.
Нина двадцать пять лет работала бухгалтером и сложила цифры раньше, чем успела испугаться. Пятьсот семьдесят тысяч за три недели. Мамин гараж, мамин вклад, мамина крыша. И Кристина Сергеевна, которую она видела один раз в жизни, с мокрой головой на собственном крыльце.
Карту она заблокировала тут же, не вставая из-за стола. Потом отпросилась у начальницы на час, сходила в отделение и попросила выписку с печатью. Девушка-операционист, распечатывая листы, сочувственно спросила:
— Мошенники, наверное?
— Хуже, родственники мужа, — ответила Нина.
— Тогда сочувствую вдвойне, — серьёзно кивнула девушка. — Мошенники хотя бы потом в гости не приходят.
Вечером Гена чинил на кухне розетку. Нина положила перед ним выписку.
— Это ещё что такое? — спросил он, хотя прекрасно видел, что это.
— Это мамины деньги на крышу, — ответила Нина. — Вернее, то, что от них осталось. Звонил Николай Петрович, аванс он не получал.
Гена отложил отвёртку, почесал затылок и вздохнул с таким видом, будто это его обокрали.
— Я думал, ты не заметишь, — честно сказал он. — Ну что ты на меня так смотришь? До весны крышу всё равно никто бы не начал, осень, дожди. А к весне Виталик бы всё вернул.
— С каких доходов? — уточнила Нина.
— У него дело одно наклёвывается, — уклончиво ответил муж. — Ему срочно надо было, долг у него, люди серьёзные. А маме нужен был холодильник в доме и стиральная машина, не на руках же ей в восемьдесят лет стирать.
— В моём доме, на мои деньги, — подытожила Нина.
— Ну на наши, — поморщился Гена.
— Это деньги от маминого гаража и маминого вклада, Гена. Ты к ним никакого отношения не имеешь.
— Так они тебе вообще с неба упали, — оживился муж, будто нашёл решающий довод. — Чего ж за них так держаться? А Кристине за съёмную квартиру платить было нечем, их с Егоркой выселять собирались. Ребёнок же. Я всё посчитал, Нин, всё логично.
Он ждал, что она заплачет. Обычно она плакала, а потом всё как-то само устраивалось, и через неделю они уже обсуждали, что купить свекрови на день рождения. Но Нина не заплакала. Она взяла выписку, сложила её вчетверо и убрала в сумку, как убирают квитанцию, которая ещё пригодится.
— Ты извиниться не хочешь? — спросила она уже из коридора.
— А за что? — искренне удивился Гена. — Я же не на себя потратил.
На следующий день Нина зашла к юристу их управляющей компании Ирине Викторовне, женщине спокойной, как удав после обеда.
— Дом вам достался по наследству, значит, он только ваш, и мамины деньги тоже ваши личные, — выслушав, сказала Ирина Викторовна. — Муж распорядился ими без вашего согласия. Такие суммы взыскивают через суд, а если дойдёт до развода, их вычтут из его доли при разделе квартиры.
— Я про развод ничего не говорила, — растерялась Нина.
— А я вас и не уговариваю, — пожала плечами юрист. — Просто рассказываю, как это бывает.
Вечером Нина позвонила дочери. Света, которая жила с мужем на другом конце города, выслушала всё, ни разу не перебив, что было на неё совсем не похоже.
— Мам, а почему ты мне раньше не сказала? — спросила она наконец. — Ни про шторы, ни про бабушку с её «прошлогодним вареньем».
— Не хотела тебя расстраивать, — привычно ответила Нина и вдруг сама услышала, как это звучит. Точно так же Гена объяснял, почему не спросил её про дом.
— Мам, ты тридцать лет никого не хочешь расстраивать, — вздохнула Света. — Только почему-то всегда расстраиваешься сама. На бабушкин юбилей я приеду. Одну я тебя туда не пущу.
Тамаре Ильиничне через неделю исполнялось восемьдесят. Отмечать решили в посёлке, «в моём саду», как теперь выражалась свекровь. Портить старому человеку восьмидесятилетие Нине не позволяла совесть, которая за тридцать лет у неё тоже стала какая-то безотказная. Гена решил, что жена, как обычно, всё проглотила, и в знак примирения купил ей шоколадку. С орехами, хотя Нина не ела орехов с детства, о чём он за тридцать лет так и не узнал.
***
Юбилей устроили под маминой антоновкой. Стол собрали из двух — обеденного и садового, накрыли скатертью, тоже маминой, потому что другой не нашлось. Была картошка с укропом, курица из духовки, огурцы, нарезка из «Пятёрочки» и торт, который Нина привезла из города: свекровь заранее предупредила, что на торт её пенсия не рассчитана. Торт поставили на новый холодильник, который ради такого случая выкатили на веранду, чтобы все видели обновку.
Гостей было немного: тётя Зина, соседка свекрови по городской квартире Клавдия Семёновна, Виталик с Кристиной и Егоркой, Гена, Нина и Света. Света с самого приезда косилась на золотистые портьеры с кистями.
— Мам, это что за театр? — шёпотом спросила она.
— Это бабушка уют наводит, — так же шёпотом ответила Нина. — Потерпи до вечера, недолго осталось.
Тамара Ильинична сидела во главе стола в бусах и принимала поздравления с видом императрицы на приёме. Тётя Зина подарила плед, Клавдия Семёновна — набор полотенец, Виталик — открытку, подписанную почерком Кристины. Гена поднялся с рюмкой ближе к вечеру, когда все уже наелись и подобрели.
— Мама, — торжественно начал он. — Восемьдесят лет — это серьёзно. Ты нас с Виталиком одна подняла, отец ушёл, а ты всю жизнь для нас. И вот я при всех хочу сказать. Нин, мама права. Давай перепишем дом на Виталика, по справедливости. У нас с тобой квартира есть, а у него теперь семья, ребёнок. Маме тут хорошо, ей воздух нужен. А ты сюда всё равно только за яблоками ездишь. Пусть это будет наш общий подарок маме на юбилей.
Клавдия Семёновна одобрительно закивала, тётя Зина почему-то уткнулась в тарелку. Кристина смотрела на Нину с вежливым интересом, как смотрят на банкомат, который решает, выдать деньги или зажевать карту.
— Ниночка, я ж не для себя прошу, — растроганно промокнула глаза салфеткой свекровь. — Я о детях думаю.
— Пап, ты это сейчас серьёзно? — не выдержала Света. — Это бабушкин дом, маминой мамы.
— Свет, не лезь, взрослые разговаривают, — отмахнулся Гена. — Нин, ну? Скажи что-нибудь.
Нина ничего не сказала. Она достала из сумки сложенную вчетверо выписку, развернула, разгладила ладонью и положила перед свекровью, рядом с тарелкой.
— Тамара Ильинична, прочитайте гостям, — попросила она. — У вас голос громкий, всем будет слышно.
— Я без очков, — растерялась свекровь.
— Дай-ка мне, — тётя Зина надела свои очки и взяла листок. — Четырнадцатое августа, сто пятьдесят тысяч, получатель Тамара Ильинична Р. Это ты, что ли, Тома? Двадцатое августа, двести тысяч, Виталий Андреевич. Двадцать седьмое, ещё сто тысяч. Второе сентября, Кристина Сергеевна Л., сто двадцать тысяч. Нина, а это что за счёт такой?
— Это деньги, которые мне мама оставила на крышу, — спокойно пояснила Нина. — Её гараж и её вклад. Гена взял их без спроса и раздал. Так что холодильник, на котором стоит торт, тоже, получается, мамин. И юбилей мы, выходит, отмечаем на её деньги.
Над столом стало так тихо, что было слышно, как в траву падают яблоки. Тамара Ильинична впервые на Нининой памяти не нашла, что сказать. Клавдия Семёновна осторожно отодвинула от себя тарелку, словно курица тоже могла оказаться чужой.
— Да верну я, чего ты начинаешь, — буркнул Виталик. — Не при людях же такие вещи.
— А дом переписывать при людях можно? — поинтересовалась Нина.
Ответить Виталик не успел. За забором посигналила машина, и во двор, улыбаясь, вошла незнакомая женщина с букетом хризантем. Следом шёл мужчина с рулеткой в руках.
— Ой, извините, мы, наверное, не вовремя, — защебетала женщина. — Тамара Ильинична, с юбилеем вас! Виталий сказал, что сегодня можно заехать, забор замерить. Мы с мужем ворота заказали, хотим, чтобы к зиме уже стояли.
— А вы кто? — спросила Нина.
— Ольга, — охотно представилась гостья. — Мы этот дом покупаем. А вы, наверное, Нина? Сноха? Ой, как хорошо, что вы здесь! Нам Виталий всё объяснил: вы на него дом подарите, а он нам сразу и продаст, к декабрю обещали. Мы задаток двести тысяч перевели и ещё пятьдесят на оформление документов. За три миллиона четыреста, с газом. Нам Тамара Ильинична сама всё показывала, говорила, что тут всё родительское. Мы ещё удивлялись, какая у вас дружная семья, что сноха деверю такой дом дарит.
Муж Ольги тем временем растянул рулетку вдоль забора и сообщил на весь двор:
— Оль, тут двадцать два метра, как и говорили.
— Паша, подожди, — Ольга перестала улыбаться и оглядела лица за столом. — А что-то не так?
Нина поднялась из-за стола.
— Ольга, дом мой, — сказала она. — Он достался мне от мамы. Я его никому не дарю, не продаю и никогда не собиралась. Задаток вам вернёт Виталий Андреевич. Расписка у вас есть?
— Виталий от руки писал, — растерянно кивнула Ольга. — И переводы все в телефоне сохранились.
— Тогда никаких сложностей не будет, — сказала Нина.
Павел свернул рулетку, подошёл к столу и посмотрел на Виталика так, как смотрят на гнилой забор, который всё равно придётся сносить.
— Виталий, деньги до понедельника, — ровно сказал он. — Двести пятьдесят тысяч. Иначе пишем заявление, расписка с твоей подписью у нас есть.
— Да вы чего, это же временно, всё бы оформили, — забормотал Виталик.
— Это ты будешь в другом месте объяснять, — не стал слушать Павел. — Оля, поехали.
Хризантемы Ольга так и унесла с собой.
***
Когда машина покупателей отъехала, за столом никто не шевелился. Света смотрела на отца, тётя Зина — на сестру, Егорка — в планшет.
— Гена, ты знал про покупателей? — спросила Нина.
— Ну… Виталик говорил, что есть люди, интересуются, — замялся муж. — Я думал, это так, разговоры. Нин, давай дома обсудим, не при гостях.
— Нет уж, Гена, давай при гостях! — вдруг ожила свекровь. — Ты мужчина или кто? Скажи ей! Тут твоя мать сидит, твой брат, родные тебе люди, а она нас бумажками позорит в мой юбилей!
— Тамара Ильинична права, — неожиданно согласилась Нина. — Прямо здесь, Гена, чтобы все слышали, с кем ты.
Гена посмотрел на мать, на брата, на дочь, на жену. Нина вдруг увидела, как он выбирает, и это было похоже на то, как он выбирал в магазине колбасу: долго, с сопением, чтобы в итоге взять ту же, что и всегда.
— Нин, ну это же мама, — наконец сказал он и положил руку на плечо Тамары Ильиничны. — Ей восемьдесят. Ты сильная, ты переживёшь, а она старенькая. Её расстраивать нельзя.
— Значит, расстраивать можно только меня, — кивнула Нина. — Хорошо, что я наконец это услышала.
— Пап, ну ты даёшь, — тихо сказала Света.
Нина сняла с крючка у двери свою куртку.
— Праздник догуливайте, — сказала она. — Завтра к двенадцати чтобы в доме никого не было. Холодильник можете забрать, раз уж он вам так дорог. Света, поехали к Зое Михайловне, переночуем у неё.
— Ты куда? Ты что, нас выгоняешь? — опешила свекровь. — Мать мужа? В юбилей?
— Праздник у вас сегодня, Тамара Ильинична, — ответила Нина. — А завтра будет самое обычное воскресенье.
Тётя Зина догнала их уже у калитки.
— Нин, ты меня прости, — сказала она, не поднимая глаз. — Я ж знала, что она задумала. Думала, может, обойдётся, может, ты сама махнёшь рукой, как всегда.
— Рука за тридцать лет устала, тётя Зина, — ответила Нина.
***
Утром Нина позвонила участковому, номер дала Зоя Михайловна, которая знала в посёлке всех, включая участкового, его жену и его тёщу. Потом вызвала слесаря и зашла в банковское приложение, поменяла пароль, закрыла «крышный» счёт и перевела остаток на новый, о котором не знал никто, кроме неё. А потом написала Ирине Викторовне короткое сообщение: «Готовьте, пожалуйста, бумаги. Теперь про развод говорю я».
В двенадцать к калитке подъехала машина участкового, следом — «газель» слесаря. Сборы в доме шли так, как обычно идут сборы у людей, которые никуда не собираются. Виталик курил на крыльце, Кристина неторопливо складывала в пакеты свои баночки, а Тамара Ильинична лежала на диване под подаренным пледом и держалась за голову.
— Мне нехорошо, у меня всё кружится, я никуда не поеду, — объявила она, увидев Нину. — Если со мной что-нибудь случится, это будет на твоей совести.
— Если вам плохо, я вызову скорую, — спокойно ответила Нина. — Они и до города довезут, и посмотрят заодно.
Свекровь тут же приподнялась на локте, видимо, решив, что скорая — это уже перебор.
Участковый, немолодой капитан с усталым лицом, проверил у Нины документы на дом и обвёл взглядом присутствующих.
— Собственник — Нина Алексеевна, вы здесь не зарегистрированы, договора у вас нет, — сказал он ровно, как говорят о погоде. — Так что собирайтесь, граждане, по-хорошему, не будем людям выходной портить. А по задатку, Виталий Андреевич, если покупатели заявление напишут, разговаривать будем уже у меня в кабинете.
Виталик мгновенно потушил сигарету и пошёл выносить телевизор.
Пока родня носила сумки, слесарь поменял замок на входной двери.
— Принимайте, хозяйка, — протянул он Нине связку. — Три ключа, как заказывали.
— Мне один дай, — по привычке протянул руку Гена, который всё утро молча таскал мамины коробки.
— Тут все уже расписаны, — ответила Нина. — Один мне, один Свете, один Зое Михайловне, она за домом присмотрит, пока я на работе.
— А мне как же? — растерялся муж.
— А ты, Гена, вчера выбрал, — пожала плечами Нина. — Ключ от городской квартиры у тебя пока есть. Ирина Викторовна сказала, квартиру поделим пополам, а мамины деньги, которые ты раздал, вычтут из твоей половины.
— Ты что, к юристу ходила? — изумился Гена так, будто она сходила к гадалке.
— А ты думал, я только за яблоками езжу? — ответила Нина.
Уже у калитки Тамара Ильинична обернулась. Голос у неё на этот раз был совсем не громкий.
— Я ж не для себя старалась, — горько сказала она. — Я для семьи.
— Бабуль, а холодильник тогда кому? — простодушно спросил Егорка, и Кристина дёрнула его за рукав.
Нина ничего не ответила. Когда машины уехали, она сходила в сарай, нашла в коробке мамины шторы с вышивкой, встряхнула их и повесила на место. Золотистые портьеры с кистями она сложила в пакет и отнесла Зое Михайловне. Та сказала, что такой красотой даже картошку в погребе укрывать неловко, но пакет взяла.
***
Развели их в феврале. Гена сначала упирался и говорил, что в их возрасте разводиться смешно, потом звонил и жаловался, что Нина изменилась и стала какая-то не такая, а потом звонить перестал. Квартиру продали весной и поделили пополам, только из Гениной половины, как и обещала Ирина Викторовна, вычли пятьсот семьдесят тысяч маминых денег. Задаток покупателям Виталик вернул в понедельник до обеда. Где он за выходные нашёл двести пятьдесят тысяч, Нина не спрашивала, но подозревала, что спрашивать нужно было у Гены.
Себе Нина купила однокомнатную квартиру недалеко от работы, а в мае Николай Петрович со своей бригадой перекрыл мамин дом. Крыша получилась вишнёвого цвета, и Зоя Михайловна сказала, что Антонина Павловна такую одобрила бы, хотя для порядка и поворчала бы, что дорого.
Новости о бывшей родне до Нины доходили редко и всегда через Зою Михайловну, у которой в Сосновке, в соседнем районе, жила сватья. Именно в Сосновке Гена на оставшиеся после раздела деньги купил небольшой дом. Оформили его, разумеется, на Тамару Ильиничну, «чтобы надёжнее, а то вдруг Геночка опять женится, и жена отберёт». Свою городскую однушку свекровь сдала квартирантам, а деньги, само собой, оставляла себе. В доме поселились она, Виталик, Кристина и Егорка, а Гена жил в летней кухне, которую утеплил на свои. Свекровь поставила ему отдельный счётчик и каждый месяц аккуратно выставляла счёт за электричество. Гениной машине тоже не повезло: Виталик взял её «на часок» и вернул без фары и с помятым крылом. А недавно Тамара Ильинична потребовала поставить новый забор, потому что старый, по её словам, позорит семью перед людьми.
— Говорит: я ж не для себя, Геночка, это чтобы соседи не смеялись, — пересказывала Зоя Михайловна, качая головой. — А он, говорят, профнастил уже заказал. На свои, конечно.
— Зоя Михайловна, вы мне больше про них не рассказывайте, ладно? — мягко попросила Нина. — Мне правда не хочется это знать.
И Зоя Михайловна, которая в посёлке рассказывала всем обо всём, про Сосновку больше не заговаривала.
В июне Нина сидела на крыльце с большой кружкой горячего чая и слушала, как по новой крыше стучит тёплый дождь. Впервые за много лет в доме не нужно было расставлять тазы. Телефон зазвонил, когда она уже собиралась идти в дом. На экране высветилось «Гена».
— Нин, привет, — голос у него был непривычно тихий. — Я так, просто… Как ты там?
— Хорошо, Гена, — ответила Нина. — Крышу сделали. Дождь идёт, а в доме сухо.
— Мама твоя порадовалась бы, — помолчав, сказал он. — А у нас тут забор ставим… Ну ладно. Ты это, береги себя.
— Ты тоже не болей, — сказала Нина и положила трубку.
Про ключ он не спросил, а она не предложила. Один ключ висел у Зои Михайловны на гвоздике в прихожей, второй лежал у Светы в сумочке, третий Нина носила в кармане маминого фартука. Мама когда-то говорила, что безотказных запрягают. Нина впервые за тридцать лет никуда не была запряжена, сидела на собственном крыльце под собственной крышей и с удивлением замечала, что тишина, которую она выбрала сама, совсем не похожа на одиночество.
