— Куда-куда ты собралась? — Геннадий отложил вилку и уставился на бывшую жену так, будто она объявила о полёте на Луну. — В Питер? На Новый год? Одна?
— Почему одна, с чемоданом, — пожала плечами Надежда. — Билеты на поезд взяла, гостиницу оплатила. Всю жизнь хотела посмотреть, как над Невой салют пускают, а мы каждый Новый год у твоей мамы на даче снег от калитки откапывали.
За столом у дочери собрались по случаю Сониного девятилетия. Дети убежали в детскую, взрослые ждали торт. Были тут сваты, Костины родители, бывшая золовка Лидия, по старой памяти считавшая себя главной по семейным вопросам, и Геннадий, который после развода не пропускал у дочери ни одного праздника.
— После развода приличные женщины сидят тихо, Надя, — громко, чтобы слышали все, сказал Геннадий. — А не по гостиницам на праздники разъезжают. Людям на смех.
— В шестьдесят лет одной в чужом городе, — подхватила Лидия, качая головой. — Мы в наши годы о внуках думаем, а не о салютах.
Сватья смущённо уткнулась в тарелку, сват закашлялся. Ирина покраснела и стала с преувеличенным усердием раскладывать по тарелкам салат.
— Гена, тихо я сидела тридцать четыре года, — спокойно ответила Надежда, подавая сватье хлеб. — Больше не хочется, решила попробовать погромче.
— Ну-ну, — хмыкнул бывший муж. — Посмотрим, на сколько тебя хватит.
Позже, на кухне, когда Надежда помогала дочери мыть посуду, Ирина всё-таки не выдержала.
— Мам, ну правда, зачем тебе одной туда ехать? — Она тёрла тарелку так, будто хотела протереть её насквозь. — Приезжай лучше к нам. Папа тоже придёт, посидим по-семейному, как раньше.
— Как раньше я уже насиделась, — усмехнулась Надежда. — Ира, мне шестьдесят, а не девяносто. Я хочу сама решать, где встречать Новый год.
— Папа просто переживает, — вздохнула дочь. — Ему без тебя тяжело, ты же видишь.
Надежда это видела, только жалости в ней почти не осталось. Два года назад она ушла от мужа, и ушла не к кому-то, а просто от него самого. От его вечного «куда тебе, ты в этом не понимаешь», от отчётов за каждый пакет кефира, от того, что любую её мысль он сначала высмеивал, а через месяц выдавал за свою. Квартира, в которой они прожили всю жизнь, досталась Геннадию по наследству от родителей, делить её закон не позволял, да Надежда и не претендовала. Половину общего вклада она забрала, добавила деньги от продажи родительского дома в деревне и купила однушку в старой пятиэтажке на окраине. На ремонт пришлось взять кредит, но зато впервые в жизни у неё был свой угол, где никто не говорил, что шторы она повесила криво.
Ирина развод родителей пережила тяжело и как-то незаметно встала на сторону отца. Мама, по её мнению, была сильная и со всем справится, а папа один, папа пропадает, папа ест пельмени из пачки. Надежда не спорила. Она слишком хорошо знала, что Геннадий пропадает ровно до тех пор, пока рядом есть кому его спасать.
Работала Надежда старшим продавцом в хозяйственном магазине «Мастерок» и могла с закрытыми глазами найти на полках любой саморез.
— Женщина, мне нужна такая штука под раковину, — объяснял ей мужчина в куртке нараспашку, рисуя в воздухе кривую линию. — Ну, загогулина, через которую вода уходит.
— Сифон, — кивнула Надежда. — Раковина у вас с переливом или без? Не знаете? Сфотографируйте и приезжайте, а то будете два раза кататься.
— А вы откуда всё это знаете? — удивился покупатель.
— Тридцать лет мужу объясняла, что прокладку в кране можно самому поменять, — улыбнулась она. — Он мне всё равно не верил и вызывал сантехника. Зато теперь вот вам объясняю, и вы, слава богу, верите.
Дома тоже всё было налажено, кроме одного. В подъезде между вторым и третьим этажом ещё в начале октября перегорела лампочка, и по вечерам на лестнице стояла такая темнота, что жильцы поднимались, подсвечивая себе телефонами. Надежда трижды звонила в управляющую компанию, дважды писала через приложение, и оба раза ей приходил ответ, что заявка выполнена. Лампочки при этом как не было, так и не появилось.
В свой выходной она пошла в офис управляющей компании лично. Девушка за стойкой, с длинными ногтями и бейджиком «Кристина», выслушала её, не отрываясь от экрана.
— Женщина, вы, наверное, неправильно заявку подавали, — сказала она. — У нас всё фиксируется.
— Я подавала пять раз, — Надежда положила на стойку листок. — Вот номера и даты, вот ответы из приложения. Зафиксировано всё до последней буквы, только свет от этого не загорелся.
— Ну, значит, в работе, — Кристина наконец подняла глаза и заговорила медленно, как с первоклассницей. — Вы поймите, у нас электрик один на четырнадцать домов. Может, пусть кто-нибудь из родственников помоложе позвонит? Они в этом лучше разбираются.
— В чём? В лампочках? — опешила Надежда. — Девушка, я лампочки продаю. Могу вам рассказать, чем светодиодная отличается от энергосберегающей.
— Мне не надо рассказывать, — поджала губы Кристина. — Электрик придёт по графику. Следующий!
Следующей в очереди оказалась соседка по лестничной площадке, семидесятичетырёхлетняя Римма Аркадьевна, бывший завуч, которую весь подъезд за глаза звал Прокурором. Это она развешивала на дверях записки «Уважаемые жильцы! Кто оставляет пакеты с мусором на площадке, тот…», это она в первую же неделю сообщила Надежде, что сверлить можно до семи вечера, а коврик у двери стелить нельзя, потому что он мешает уборщице. Надежду она, кажется, недолюбливала с самого переезда.
— Ничего вы так не добьётесь, — сообщила Римма Аркадьевна, пока Надежда убирала листок в сумку. — Тут надо письменно, в двух экземплярах и с входящим номером. А вы им устно жалуетесь, как в магазине.
— Спасибо, Римма Аркадьевна, — сухо ответила Надежда. — Как-нибудь запишусь к вам на консультацию.
— Запишитесь, — невозмутимо кивнула та. — Только не тяните.
Записаться на консультацию Надежда так и не успела. В начале ноября после смены она возвращалась домой с двумя тяжёлыми пакетами. На улице весь день шёл мокрый снег, на ступеньках натекли лужи с чужих ботинок. Надежда поднималась по памяти, нащупывая ногой край ступеньки, и на предпоследней, со сбитым краем, нога поехала. Она полетела вперёд, выставила правую руку, и что-то в запястье хрустнуло так, что на секунду она перестала слышать собственный крик.
Пакеты разлетелись, яблоки с глухим стуком покатились вниз по лестнице. Дверь сорок второй квартиры распахнулась, и на площадку упал луч фонарика.
— Кто там? — строго спросила Римма Аркадьевна. — Надежда? Вы что, лежите?
— Отдыхаю, — сквозь зубы ответила Надежда. — Кажется, руку сломала.
Соседка не стала ни охать, ни причитать. Она велела не шевелиться, ушла к себе, вызвала скорую и вернулась с диванной подушкой, которую подложила Надежде под спину. Потом, кряхтя, собрала по ступенькам яблоки.
— Ключи давайте сюда, и сумку тоже, — распорядилась она, когда снизу уже послышались голоса фельдшеров. — В больнице всё растащат, а квартиру вашу я закрою.
— Вы ж меня терпеть не можете, — удивилась Надежда, отдавая связку.
— Терпеть не могу я ваш коврик, — отрезала Римма Аркадьевна. — А вас пока не за что.
Перед тем как Надежду повели вниз, соседка сунула ей в карман пальто сложенный листок.
В больнице выяснилось, что рука сломана в запястье, да ещё со смещением. На следующий день поставили пластину, а на третий врач, немолодой и неторопливый, уже говорил о выписке.
— Пластина стоит хорошо, через шесть недель кость срастётся, потом будете руку разрабатывать, — объяснял он. — Держите её повыше, тяжелее чашки ничего не поднимайте, через неделю на перевязку в поликлинику.
Надежда кивала, а сама думала, как будет одной левой рукой надевать пальто. В кармане этого самого пальто она накануне развернула листок. Крупными, разъезжающимися в разные стороны буквами там было написано: «Ключи и сумка у меня. Р. А., кв. 42» и номер телефона. Почерк у бывшего завуча оказался на удивление корявым, как у первоклассника.
Сначала она позвонила дочери.
— Мам, ну как я приеду? — расстроенно говорила Ирина. — У Тёмы опять сопли, в садик не взяли, Костя в командировке до пятницы. Вызови такси, я тебе денег переведу.
— Деньги у меня есть, — ответила Надежда. — Мне бы вторую руку.
— Ну, может, папу попросить? — неуверенно предложила дочь. — У него как раз выходной.
— Не надо папу, — отрезала Надежда. — Сама доберусь.
— Ты держись там, мам, — сказала Ирина, и Надежде послышалось в её голосе облегчение. — Я на выходных обязательно заеду.
Собираться одной рукой оказалось целым приключением. Свитер через голову она натянула только с третьего раза, рукав пальто на загипсованную руку не налез, и медсестра просто набросила пальто ей на плечи.
— Женщина, в вашем положении родственников надо звать, а не одной собираться, — недовольно заметила она. — Упадёте на крыльце, опять к нам привезут.
Шнурки на ботинках Надежда завязать не смогла и затолкала их внутрь. Потом набрала номер с записки.
— Римма Аркадьевна, это Надежда из сорок первой, — начала она. — Меня выписывают, я сейчас такси вызову, а вы мне ключи на площадку не вынесете?
— Какая больница? — перебила соседка.
— Вторая городская. А что?
— Сидите там, где сидите, — скомандовала Римма Аркадьевна. — Мне всё равно в аптеку надо, она у вас там рядом. Буду через сорок минут.
Через сорок минут она действительно появилась в вестибюле, в каракулевой шапке и с огромным пуховым платком под мышкой. Молча присела, развязала Надеждины ботинки, выудила шнурки и завязала их на два узла. Потом обмотала её платком поверх пальто так, что из-под него торчал только нос, и забрала пакет с вещами.
— Молодой человек, у нас пассажир с рукой, — сообщила она таксисту, усаживаясь. — На каждой кочке будете тормозить, как перед гаишником.
Дома Римма Аркадьевна по-хозяйски открыла холодильник и неодобрительно поджала губы.
— Так, понятно, — сказала она. — Кефир просрочен, сыр засох, а яблоки ваши у меня.
Через десять минут она вернулась с банкой куриной лапши и половиной батона. Нарезала хлеб, налила суп в тарелку, а потом взяла со стола выписку и упаковку таблеток.
— Прочитайте-ка, что тут написано, — протянула она Надежде таблетки. — Я очки дома оставила.
Надежда прочитала. Очки, между прочим, висели у соседки на цепочке на груди, но говорить об этом она не стала.
— Дверь на нижний замок не закрывайте, — велела Римма Аркадьевна, уже обуваясь. — Утром зайду.
Утро началось с того, что Надежда не смогла выдавить зубную пасту. Тюбик выскальзывал, крышка не откручивалась, в итоге она зажала его коленями и кое-как справилась. Хлеб одной рукой не резался, а ползал по доске. Пакет молока она открыла зубами и залила полстола. О том, чтобы вымыть голову, и думать было нечего.
Потом она села за стол с блокнотом и стала считать. Цифры левой рукой выходили кривые, совсем как буквы в той записке.
— Надежда, первые три дня больничного оплатим мы, остальное перечислит Социальный фонд, когда больничный закроют, — спокойно объяснила по телефону кадровичка Людмила Павловна. — Так что месяца полтора рассчитывай только на пенсию.
Пенсия у Надежды была двадцать одна тысяча четыреста. Коммуналка за ноябрь с отоплением — шесть восемьсот. Кредит за ремонт — одиннадцать тысяч, и платить ещё год. Оставалось три шестьсот на еду, лекарства и такси до поликлиники. Надежда позвонила в агентство, и вежливая девушка сообщила, что приходящая помощница стоит четыреста пятьдесят рублей в час, минимум три часа за выезд. Выходило сорок тысяч в месяц, если звать её каждый день.
Были ещё тридцать восемь тысяч, отложенные на Питер, на музеи, кафе и подарки внукам. Если отдать их помощнице, хватит недели на три, а дальше что? Надежда посмотрела на эту строчку в блокноте и закрыла его. Как ни крути, цифры не сходились.
В субботу приехала Ирина с двумя пакетами продуктов и с порога заговорила деловым тоном, каким обычно разговаривала на работе с поставщиками.
— Мам, я всё придумала, — объявила она, выкладывая продукты в холодильник. — Ты перебираешься к папе, пока рука не заживёт. Там три комнаты, он сутки через трое работает, остальное время дома, присмотрит за тобой. А твою однушку мы пока сдадим, тысяч за семнадцать, как раз кредит перекроешь.
— А меня куда? — поинтересовалась Надежда. — Меня тоже сдадим?
— Мам, не утрируй, — поморщилась дочь. — Папа, между прочим, сам предложил. Сказал, раз уж так вышло, пусть возвращается, он не злопамятный.
— Какое великодушие, — усмехнулась Надежда. — Ира, а ты подумала, кто у папы будет готовить?
— Ну, он сам, наверное…
— Он за тридцать четыре года без меня яичницу не пожарил, — напомнила Надежда. — Через неделю я буду одной рукой лепить ему котлеты, а он будет объяснять, что я неправильно держу сковородку. А через месяц всем расскажет, что я без него пропала бы.
— Ты несправедлива к папе! — вспыхнула Ирина. — Он правда переживает. А ты из гордости сидишь тут одна, как в норе. Ты даже колготки сама не наденешь!
— Значит, похожу в брюках, — пожала плечами Надежда. — Ира, я два года назад ушла не для того, чтобы вернуться при первом переломе.
— Тебе твоя гордость дороже здоровья, — обиженно сказала дочь, застёгивая куртку. — Как знаешь. Только потом не говори, что тебе не предлагали.
Дверь за ней захлопнулась. Надежда посидела на кухне, потом решила хотя бы открыть банку с вареньем к чаю. Банка стояла насмерть: ни левой рукой, ни зажатая между коленями она не поддавалась. Надежда поставила её на стол и вдруг поняла, что сейчас расплачется из-за какой-то банки, и от этого стало совсем обидно.
В дверь постучали. На пороге стояла Римма Аркадьевна с пачкой квитанций и большой лупой в руке.
— Надежда, вы мне не почитаете? — спросила она без предисловий, кладя квитанции на стол. Потом посмотрела на банку, взяла её, одним движением открутила крышку и поставила обратно. — Я вижу всё хуже и хуже. Буквы плывут, как в аквариуме, а на операцию очередь по квоте только весной.
— А очки? — осторожно спросила Надежда.
— Очки уже не помогают, — призналась соседка и тяжело опустилась на табуретку. — Я ведь вас тогда с очками обманула.
— А сын ваш знает?
— Вадим в Норильске, — вздохнула Римма Аркадьевна. — Говорит: мама, никому дверь не открывай, ничего не подписывай, трубку с незнакомых номеров не бери. А я уже и знакомые номера на экране не различаю. Неделю назад звонил какой-то «сотрудник банка», я чуть было ему код из сообщения не продиктовала. Хорошо, что сообщение прочитать не смогла.
Надежда засмеялась, и соседка, помедлив, тоже засмеялась.
Квитанции оказались интереснее любого детектива. Два с половиной года Римма Аркадьевна оплачивала обслуживание домофона дважды: и в общей квитанции, и отдельной фирме, которая когда-то этот домофон ставила.
— Получается, по двести сорок рублей в месяц вы дарили чужим людям, — подсчитала Надежда. — Семь тысяч с лишним набежало. В понедельник позвоню им и потребую вернуть.
— Вы? — удивилась соседка.
— Римма Аркадьевна, я семь лет на кассе стояла, прежде чем меня старшей сделали, — сказала Надежда. — Если я позвоню, они сами захотят вернуть, лишь бы я перестала с ними разговаривать.
Римма Аркадьевна посмотрела на открытую банку с вареньем, потом на лупу, потом на Надеждину руку в гипсе.
— Знаете, что получается? — медленно сказала она. — У вас глаза, у меня руки. Вдвоём мы как раз один нормальный человек.
С этого вечера у них сложился свой распорядок. По утрам Римма Аркадьевна приходила, помогала Надежде вымыть голову над ванной, резала хлеб, чистила картошку и застёгивала пуговицы на кофте. Надежда в ответ разбирала её квитанции, вслух читала инструкции к лекарствам и сообщения от сына, а с фирмой, которая брала деньги за домофон второй раз, разговаривала таким голосом, что через две недели деньги вернули на карту.
Однажды у соседки закапал кран на кухне, и Надежда, сидя на табуретке, руководила ремонтом.
— Теперь берите разводной ключ, он у меня в нижнем ящике, с красной ручкой, — командовала она. — Нет, это пассатижи. Красная ручка, Римма Аркадьевна! Теперь откручивайте, против часовой стрелки.
— Да кручу я, кручу, — пыхтела соседка, вцепившись в гайку.
— Вы её затягиваете, просто смотрите на кран снизу, вот у вас всё и перевернулось, — терпеливо объясняла Надежда. — Ну вот, прокладку видите? Меняем её на новую, и всё, можно ещё лет пять не вспоминать.
Кран перестал капать, и Римма Аркадьевна смотрела на него с таким торжеством, будто лично провела в дом водопровод.
По вечерам Надежда читала ей вслух детективы из районной библиотеки. Римма Аркадьевна угадывала убийцу к третьей главе.
— Сорок лет в школе, из них двадцать завучем, — объясняла она. — Я враньё за версту слышу, хоть ребёнок врёт, хоть английский дворецкий.
С управляющей компанией тоже разобрались вдвоём. Римма Аркадьевна продиктовала претензию, как полагается, письменно и в двух экземплярах, Надежда приложила номера всех заявок и справку из больницы, а потом на всякий случай позвонила в жилищную инспекцию.
— Отправляйте жалобу с номерами заявок, мы обязаны провести проверку, — спокойно объяснила женщина в инспекции. — А расходы на лечение можете требовать с управляющей компании, если сохранили чеки.
На следующий день электрик заменил лампочки на всех этажах, а ещё через день позвонила та самая Кристина.
— Надежда Сергеевна, директор просит вас занести чеки за лекарства и такси, — заговорила она так вежливо, что Надежда поначалу её не узнала. — Мы готовы всё возместить без суда.
— Надо же, — удивилась Надежда. — А теперь я, оказывается, во всём разбираюсь?
Кристина сделала вид, что не расслышала.
Ирина позвонила через неделю, и голос у неё был встревоженный.
— Мам, папа говорит, эта твоя соседка у тебя дневает и ночует, — начала она. — Он заезжал в четверг, хотел тебя проведать, а она дверь открыла своим ключом и его на порог не пустила, сказала, что ты спишь. Это что же, у неё твои ключи?
— Конечно, я сама ей отдала, — подтвердила Надежда. — И спала я действительно, так что правильно она меня не разбудила.
— Мам, ты с ума сошла? — возмутилась Ирина. — Сейчас столько историй! Одинокие старушки втираются в доверие, а потом квартира уже не твоя. Она же видит плохо, ей помощь нужна, вот она к тебе и прилипла.
— Ира, у неё своя двушка и сын с северной зарплатой, — терпеливо объясняла Надежда. — Если кто к кому и прилип, так это я к ней. Ко всему прочему у неё отличная куриная лапша.
— Тебе всё шуточки, — обиделась дочь. — А папа волнуется.
Папа появился в субботу, с пакетом апельсинов и с таким видом, будто пришёл с проверкой. Прошёлся по кухне, заглянул в комнату, потрогал батарею.
— Чистенько, — признал он. — Старуха убирает?
— Мы с Риммой Аркадьевной, — поправила Надежда. — Я командую, она моет. Очень удобно.
— Надь, хватит дурака валять, — Геннадий сел на табуретку и положил апельсины на стол. — Собирайся, поехали домой. Я тебе маленькую комнату освободил, ту, что с балконом.
— Гена, это твой дом, а не мой, — сказала Надежда. — Мой дом здесь.
— Это? — он обвёл рукой кухню. — Тридцать метров на краю города? Ты же тут одна. Случись что, неделю никто не хватится.
— Хватились через пять минут, — ответила она. — Римма Аркадьевна по звуку поняла, что на лестнице упала я, а не соседский кот.
— Твоя Римма себе бесплатную прислугу нашла, — повысил голос Геннадий. — Глаза у неё не видят, вот и пристроилась. Неужели ты не понимаешь?
— Гена, а ты меня к себе зачем зовёшь? — тихо спросила Надежда. — Глаза у тебя видят хорошо. Только ужин сам не готовится и рубашки сами не гладятся.
Он открыл рот, чтобы возразить, и вдруг замолчал. Посидел, покрутил в руках апельсин, а потом заговорил совсем другим голосом, которого Надежда за тридцать четыре года ни разу не слышала.
— Я ночью просыпаюсь, а в квартире так тихо, что слышно, как холодильник гудит, — сказал он, не глядя на неё. — Лежу и думаю: случись со мной что, кто меня найдёт? Лидка раз в месяц звонит, Ирка по выходным. Я тогда, у Сони на дне рождения, со злости всё это сказал. Думал, тебя припугнёт, одумаешься.
— Ты не меня зовёшь, Гена, — вздохнула Надежда. — Ты боишься. Я тоже боялась, когда на ступеньках лежала. Только мне повезло, у меня дверь напротив открылась.
— И что мне теперь делать? — хмуро спросил он.
— Отдай запасные ключи соседу, хотя бы Петровичу с пятого этажа, вы с ним двадцать лет у подъезда здороваетесь, — посоветовала Надежда. — Договоритесь звонить друг другу по вечерам. Это не стыдно. Стыдно, когда человека зовут в прислуги и называют это заботой.
Геннадий долго молчал, потом встал и пошёл к двери. На пороге оглянулся.
— Апельсины почисти, — буркнул он и тут же махнул рукой. — Тьфу ты, ну да. Попроси свою Римму.
В конце ноября Ирина позвонила в семь утра, и по одному её «мам» Надежда поняла, что что-то стряслось.
— Мам, у Тёмы температура, в садик нельзя, — быстро, почти шёпотом говорила дочь. — У меня сегодня годовая проверка, если не выйду, меня просто съедят. Костя в Новосибирске, Костины родители в санатории. Я папе звонила, а он говорит, что у него смена и он с маленькими вообще не умеет. Мам, я понимаю, что у тебя рука…
— Вези его ко мне, — сразу сказала Надежда.
— Мам, но ты же одной рукой…
— У меня их теперь три, — ответила Надежда. — Сейчас Римме Аркадьевне постучу.
Римма Аркадьевна известие приняла так, будто ей объявили о приезде проверки из гороно.
— Я сорок лет в школе проработала, — сказала она, повязывая фартук. — Уж с одним пятилетним как-нибудь управлюсь.
Тёма поначалу стеснялся строгой незнакомой бабушки и прятался за Надежду. Но Римма Аркадьевна быстро нашла к нему подход: дала ему градусник и велела следить за временем по кухонным часам, потому что сама она стрелки плохо видит. Потом Надежда достала коробку с образцами из магазина, где лежали саморезы, гайки и шурупы разных размеров, и Тёма целый час с удовольствием раскладывал их по кучкам, а Надежда объясняла, чем дюбель отличается от шурупа.
После обеда соседка взяла лист бумаги и фломастер и написала огромными, в полстраницы, буквами слово «ТЁМА».
— Это ты, — сообщила она мальчику. — А теперь пиши сам. Я плохо вижу, так что выводи крупнее, а то не проверю.
Когда Ирина вечером приехала за сыном, Тёма спал на диване, укрытый пуховым платком. Римма Аркадьевна резала яблоки, а Надежда вслух читала очередной детектив. На столе лежал листок, на котором кривыми, но вполне узнаваемыми буквами было выведено «ТЁМА БАБА НАДЯ».
— Римма Аркадьевна сказала, что «баба» тоже считается словом, — шёпотом пояснила Надежда. — Он ещё и «ГАЙКА» выучил, пока тебя ждали.
Ирина постояла в дверях, потом села на табуретку и закрыла лицо руками.
— Мам, прости меня, — сказала она глухо. — Я тебя к папе отправляла и думала, что о тебе забочусь. А на самом деле мне просто так было удобнее. Чтобы не волноваться и не ездить к тебе через весь город.
— Я знаю, Ира, — Надежда погладила её по голове здоровой рукой. — Ничего, бывает.
Ирина повернулась к соседке.
— Спасибо вам, — сказала она. — Я про вас плохо думала, честно говоря.
— Про меня весь подъезд плохо думает, я привыкла, — невозмутимо ответила Римма Аркадьевна, подвигая ей тарелку с яблоками. — Главное, чтобы вы про мать хорошо думали.
Уже в прихожей, застёгивая на сонном Тёме куртку, Ирина вдруг спросила:
— Мам, а Питер как же? Ты поедешь?
— Одна с такой рукой вряд ли, — ответила Надежда. — Гипс снимут к двадцатому, но с чемоданом я пока не справлюсь.
— Я двенадцать лет из города не выезжала, — неожиданно сказала из кухни Римма Аркадьевна. — На вокзале табло не вижу, номер вагона не разгляжу. Вадим сколько раз к себе звал, а я боюсь, что потеряюсь и сяду не в тот поезд.
Надежда и Ирина переглянулись.
— Значит, поедем вдвоём, — решила Надежда. — С вас чемодан, с меня табло.
Тридцатого декабря на вокзале было людно, шумно и пахло мандаринами. Ирина приехала проводить их вместе с детьми. Соня держала бабушку под здоровую руку, а Тёма тащил пакет с бутербродами и гордо читал по слогам надпись над кассами.
Гипс Надежде сняли неделю назад. Рука была ещё слабой, пальцы слушались неохотно, но врач разрешил ехать, если не носить тяжестей. Номер в гостинице она заранее поменяла на двухместный.
Накануне вечером позвонил Геннадий.
— Я Петровичу ключи отдал, — сообщил он без предисловий. — Договорились в девять вечера друг другу звонить. Он, представляешь, сам обрадовался, оказывается, ему тоже не по себе было. Так что ты… с Новым годом, в общем.
— И тебя, Гена, — ответила Надежда. — Береги себя.
На перроне дул сырой ветер. Надежда попыталась застегнуть молнию на куртке, но непослушные пальцы никак не могли поймать собачку. Римма Аркадьевна, ни слова не говоря, наклонилась и застегнула её до самого подбородка, а Надежда так же молча подняла глаза на табло.
— Восьмой вагон, — прочитала она. — Места двадцать первое и двадцать второе. Нам направо, Римма Аркадьевна, вон до того фонаря.
Ирина обняла мать, потом, помедлив, обняла и соседку. Проводница проверила паспорта, и Римма Аркадьевна первой поднялась в вагон, затаскивая чемодан с таким видом, будто брала штурмом Зимний.
— Ну что, Надежда, — сказала она, усаживаясь на своё место и разворачивая пакет с бутербродами. — Будем сидеть тихо, как приличные женщины. Хотя бы до Петербурга, а там посмотрим.
