Анна Степановна проснулась в шестом часу, как привыкла за сорок лет. Затемно растопила печь, поставила чугунок с пшёнкой, покормила козу. Коза была старая, пятое лето дохаживала, почти не доилась. Но держать надо — какая-никакая душа живая в хозяйстве.
Деревня стояла на высоком берегу, над излучиной большой северной реки. Когда-то тут было сорок дворов — шумно, людно, по праздникам гармонь, по будням трактора. Теперь осталось три дома на разных концах улицы, и жила в них только Анна Степановна. Две другие старухи померли в прошлом году — одна в феврале, замёрзла в нетопленой избе, когда кончились дрова; вторую внук забрал в город, да она там не прижилась, затосковала и угасла к осени.
Осталась Анна Степановна одна.
Улица перед домом заросла борщевиком. Электричество давали с перебоями. Водопровода отродясь не бывало — колодец во дворе. Пенсия — восемнадцать тысяч четыреста рублей. Хлеб и крупу привозили раз в месяц на уазике из райцентра. Молоко — от козы Зорьки. Картошку — с огорода. Рыбу — из реки, пока руки держали удочку.
Летом ещё ничего. Но к августу ночи становились длиннее, от реки тянуло сыростью, и Анна Степановна начинала думать о зиме. О том, как будет колоть дрова; как будет пробираться по сугробам к колодцу; как будет сидеть долгими тёмными вечерами и слушать, как трещит печь, и вспоминать, и ждать, и бояться — не смерти, а того, что перед смертью не сможет сама подняться.
Ирина Викторовна приехала в середине августа. Она работала в соцслужбе райцентра, ведала «адресной помощью», привозила продукты, лекарства, оформляла субсидии. Женщина она была не злая, но с той особой казённой ноткой в голосе, которая появляется у людей, привыкших к чужим бедам как к бумажной отчётности.
Анна Степановна встретила её на крыльце — маленькая, сухонькая, в выцветшем ситцевом платке, в старом драповом пальто, несмотря на август.
— Здравствуй, Ира. Проходи. Я пирогов испекла.
— Здравствуйте, Анна Степановна. — Ирина Викторовна вышла из машины, размяла спину. Дорога была долгая — сто сорок километров от райцентра, из них последние тридцать по лесовозному грейдеру. — Я к вам с разговором.
— С каким? — Анна Степановна замерла, и рука, протянутая к дверной ручке, дрогнула.
— Серьёзным. Давайте в дом.
Сели за стол. На столе — пироги с капустой, солёные рыжики, варенье из морошки. Угощение по-деревенски щедрое, как для дорогой гостьи. Ирина Викторовна от чая отказалась, положила перед собой папку.
— Анна Степановна, — начала она, стараясь говорить мягко, но твёрдо. — Вы знаете, что вы последняя жительница вашей деревни. Больше никого нет. Областная администрация приняла решение о ликвидации населённого пункта как неперспективного.
— Как это — ликвидация?
— Деревню расселяют. Закрывают. Снимают с баланса. Электричество отключат, почту отменят, дорогу перестанут чистить. Вы не сможете здесь зимовать. Мы вам предлагаем место в доме престарелых при районной больнице. Там тепло, питание, уход. Пенсия ваша целиком пойдёт на оплату, ничего доплачивать не надо.
Анна Степановна молчала. Руки её, лежавшие на скатерти, были сухие, со вздутыми венами — наработалась за жизнь.
— А дом? — спросила она тихо.
— Что — дом?
— Дом мой. Его куда?
Ирина Викторовна отвела глаза:
— Дома, не пригодные к перевозу, будут списаны. Имущество вы можете забрать с собой. Личные вещи, документы, фотографии.
— Фотографии… — Анна Степановна усмехнулась. — Ты, Ира, мне скажи: вот я тут сорок лет живу. С мужем мы этот дом поднимали. Он, Василий мой, каждое бревно своими руками ошкурил. Печь сам клал. Колодец рыл. А теперь — списать? Как старый диван? И меня туда же?
— Ну зачем вы так, — сказала Ирина Викторовна и покраснела. — Я же как лучше хочу. Вы одна не перезимуете. Замёрзнете тут. У вас дров всего на ползимы. А грузовик с углём уже не придёт — район денег не выделил.
— Не перезимую, — согласилась старуха спокойно. — А в доме вашем, в богадельне, я до весны тоже не доживу. Я там за неделю зачахну. Мне воздух нужен здешний. Река. Лес. Коза моя. Могила Василия. Ты это понимаешь?
— Понимаю, — сказала Ирина Викторовна. И странно — на глазах у неё выступили слёзы. — Анна Степановна, миленькая, я всё понимаю. Но у меня приказ. И бумага. Вот, смотрите: постановление. Подписано. Срок — до первого октября.
Анна Степановна надела очки, долго читала бумагу. Губы её беззвучно шевелились.
— До первого октября, — повторила она. — Ну что ж. Хоть на Покров схожу.
Сентябрь выдался холодный. С реки дуло, по утрам трава стояла седая от инея. Анна Степановна каждый день ходила на кладбище — оно было недалеко, на взгорке, среди старых сосен. Прибирала могилу мужа, садилась на скамейку и подолгу молчала. Иногда разговаривала с ним — тихо, чтобы никто не услышал. Но слушать было некому — в деревне ни души, только ветер да вороны.
Козу Зорьку пришлось отдать. Приехал мужик из соседнего села — угрюмый, молчаливый, — погрузил козу в прицеп и увёз. Анна Степановна стояла на дороге и смотрела вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Потом вернулась в дом, села на лавку и впервые за много лет заплакала — не навзрыд, а так, одними глазами, молча, по-стариковски.
Вещи собирала долго. Перебирала письма, фотографии, старые документы. Нашла похоронку на старшего сына — Виктора, погибшего в Афганистане в восьмидесятом. Нашла письма младшего — Григория, который уехал в Воркуту, а потом в Москву и звонил теперь раз в полгода, и то по большим праздникам. Нашла медаль «За освоение целинных земель» — муж получал. Нашла свою комсомольскую книжку — смешно, молоденькая там, с косами.
Всё это она сложила в старый фанерный чемодан. Больше ничего не брала.
Утром первого октября Ирина Викторовна приехала на том же уазике. Водитель заглушил мотор, вылез, потоптался у калитки.
Анна Степановна стояла на крыльце одетая — в том же драповом пальто, в том же ситцевом платке, с чемоданом в руке. Дом за её спиной был прибран, заперт. Окна закрыты ставнями.
— Анна Степановна, — сказала Ирина Викторовна и вдруг всхлипнула. — Вы простите меня. Простите, ради бога.
— За что ж тебя прощать? — спросила старуха. — Ты человек подневольный. Тебе приказали — ты делаешь. Ты не войну начала, не землю продала. А что дом списать хотят… так это не ты. Это жизнь такая.
Она спустилась с крыльца, обернулась на дом. Долго смотрела. Потом перекрестила его — мелко, почти незаметно.
— Прощай, Василий, — сказала одними губами. — Прощай, Витенька. Простите, если что не так.
Села в машину. Уазик тронулся, покатил по разбитой дороге. Старуха смотрела в окно, но не плакала. Лицо её было спокойно, почти торжественно, как у человека, который сделал всё, что мог, и теперь уже ни за что не отвечает.
Через час езды она вдруг сказала:
— А ведь я там родилась. Прямо в том доме. Мать меня на печи рожала, бабка-повитуха принимала. Всю жизнь — там. И всё. А теперь — как отрезали.
Ирина Викторовна сидела рядом, не зная, куда деть руки, и молчала. Водитель тоже молчал, только крепче сжимал руль.
На въезде в райцентр Анна Степановна попросила остановиться.
— Что такое? — встревожилась Ирина Викторовна.
— Ничего. Подышать хочу.
Она вышла из машины. Встала на обочине. Посмотрела назад — туда, где за лесами, за реками, за перевалами осталась её деревня, её дом, её жизнь. Ветер трепал её платок. Лицо было бледным, но спокойным.
И вдруг она улыбнулась — так, как улыбаются люди, вспомнившие что-то очень хорошее и очень далёкое.
— Поехали, — сказала она, вернувшись в машину. — Чего стоять.
И добавила тихо, самой себе:
— Всё равно уж. Дорога-то одна.
