— Стоп, стоп, стоп! Там мокро, я только намазал.
Костя встал в проёме беседки с кистью в руке, и Ярик с Соней затормозили на нижней ступеньке. Пол он пропитывал маслом каждый май, и каждый май Лариса говорила, что у них в магазине есть пропитка втрое дешевле, а он отвечал, что резьбу дешёвкой мазать не станет. Резные столбики он вырезал сам, два лета подряд, по вечерам.
— Дядь Кость, мы тихонько.
— Тихонько потом. Вон дед на лавочке картошку режет, идите помогайте.
Лариса опустила крышку люка септика, выключила фонарик и выпрямилась. Без взрослых Светкины дети на дачу не ездили. По дорожке и правда шла Света, а рядом с ней Нина Григорьевна, которая бывала здесь два раза за сезон: на открытие и в августе, на свой день рождения, к готовому шашлыку. Сегодня не было ни того, ни другого.
— Мам, вы чего без звонка?
— А зачем, я по делу. Все здесь, вот и хорошо. Гена, иди сюда.
Свёкор отряхнул руки и подошёл.
— Значит, так. Дачу мы с отцом продаём. Деньги Светке на ипотеку. А вы забор покрасьте, в субботу люди смотреть приедут.
Костя так и остался стоять в проёме беседки с кистью. Лариса повернулась к свёкру.
— Геннадий Борисович, это правда?
— Нина решила.
— А вы?
— Ну раз Свете надо.
— Лар, ты только не обижайся, — Света подошла поближе. — У меня ситуация, ты знаешь. Денис ушёл, алименты по исполнительному листу приходят такие, что смешно сказать. Мы втроём в однушке, хозяйка каждый год цену поднимает. А мне банк ипотеку одобрил, только взнос нужен.
— Свет, я понимаю.
— Вот и умница, — Нина Григорьевна кивнула, будто вопрос закрыт. — Я Свете так и говорила: Лариса поймёт. Вы с Костей и так справляетесь. Квартира своя, Тимофей взрослый, в Питере работает. А у Светы двое на руках.
— Нина Григорьевна, а вы помните, что сказали, когда мы сюда первый раз приехали?
— Мало ли я чего говорила.
— Крыша текла, туалет стоял в конце огорода, будка с дверью на одной петле. Вы сказали: делайте как вам удобно, это всё вам останется.
— Ну говорила. А потом Света развелась. Я что, знать должна была?
— А когда мы септик закапывали, вы тоже не знали?
— Так это ж для вас было. Вы тут отдыхали. Мы с отцом вам место дали, вы пользовались. Всё по-честному.
Костя наконец пристроил кисть на край банки.
— Мам, мы тут не отдыхали. Мы тут каждые выходные с утра до ночи —
— Костя, не начинай. Вон Лариса уже начала. — Нина Григорьевна кивнула в сторону улицы. — А забор надо покрасить обязательно, облез весь. Человек к калитке подойдёт, увидит этот штакетник и сразу цену собьёт. Тысяч на сто, не меньше. Товарный вид решает всё. Я тридцать лет в универмаге товароведом отработала, я знаю, о чём говорю. Лариса, краску возьмёшь у себя, тебе ж скидка. Зелёную, как была. Фасадную, литров десять, чтобы в два слоя.
— Может, нам ещё покупателей шашлыком встретить? Мангал вон какой стоит.
— А что, мысль хорошая. Сытый человек мягче торгуется.
Лариса не нашлась что ответить. Свекровь уже прикидывала вслух, куда в субботу поставить стол.
Соня подбежала и потянула бабушку за рукав.
— Бабуль, а беседку тоже продают?
— Всё, Сонечка. И беседку, и мангал.
— А я тут летом хотела день рождения.
— Будет тебе день рождения в новой квартире. В своей.
У калитки посигналило такси. Света обернулась уже на дорожке.
— Лар, правда, без обид.
Домой ехали молча. Свёкор сидел сзади и за всю дорогу не сказал ни слова. У своего подъезда он вылез и постоял у открытой дверцы.
— Вы это, на Нину не обижайтесь. Она Свету жалеет.
— А нас, Геннадий Борисович?
Свёкор ответил не сразу.
— А вас она не жалеет. Вы ж справляетесь.
Он закрыл дверцу и пошёл к подъезду.
***
Дома Костя первым делом ушёл в душ и пропал там надолго. Лариса тем временем открыла «Авито». Объявление нашлось сразу, по названию товарищества.
«Продаётся дача в СНТ „Локомотив“, 8 соток, дом 48 кв. м. Санузел в доме, септик, колодец с насосной станцией, бойлер. Беседка ручной работы, кирпичный мангал, ухоженный участок. 2 450 000 руб. Торг».
Объявление висело с пятницы. Лариса пролистала фотографии и на третьей остановилась: беседка вечером, по резьбе гирлянда, на столе разрезанный арбуз. Этот снимок она сделала в августе, на дне рождения свекрови, и в тот же вечер отправила его Нине Григорьевне. Та ответила тремя сердечками.
Костя вышел из ванной с полотенцем на шее.
— Кость, иди сюда. Смотри.
Он сел рядом, прочитал, пролистал фотографии.
— Это ж ты снимала.
— Я, в августе. И маме твоей сама отправила, похвастаться хотела. А объявление с пятницы висит. Нам сказали в воскресенье, когда мы уже картошку посадили. Покупатели обрадуются.
Костя отодвинул телефон.
— Лар, ну что теперь. Дача их. Отец её от депо получал, ещё в восемьдесят седьмом. Имеют право продать.
— А я разве спорю? Пусть продают.
— А чего тогда?
— Того, что забор я красить не буду. И краску не возьму.
— Ну это ж мама. Как я ей откажу?
— Так же, как она нам. Словами.
Лариса встала и принесла из кладовки синюю папку на кольцах. За годы в отделе сантехники она насмотрелась на людей, которые приходят менять бойлер без гарантийного талона и потом ругаются на весь торговый зал, поэтому все паспорта и чеки с дачи лежали у неё по файлам, с самой первой покупки.
— Ты чего достала?
— Посчитать хочу.
— Лар, ты что, предъявлять собралась? Маме?
— Не знаю я, что я собралась. Я хочу, чтобы ты цифру знал. А то «вы там отдыхали».
Она листала файлы и называла вслух.
— Септик, сто двенадцать тысяч, это с моей скидкой. Монтаж сорок, ребята с экскаватором. Унитаз, раковина, бойлер, насосная станция, трубы, фитинги, ещё семьдесят восемь. Плитку мы сами клали, это не считаю. Итого за санузел двести тридцать. Брус и мягкая кровля на беседку, шестьдесят пять. Шамотный кирпич на мангал, двенадцать. И это по тем ценам, Кость. Сейчас то же самое вдвое дороже, я каждый день ценники вижу.
Костя слушал и не перебивал.
— И знаешь, что обиднее всего? Первой строкой в объявлении что? Не участок и не дом. Санузел. Его и продают, Кость. Наш с тобой санузел, который мы в восемнадцатом году ставили, когда ты спину на траншее сорвал и я за тебя докапывала.
— Света правда одна с двумя.
— Мне Свету жалко, честно. Только Света на даче за всё время была два раза, и оба раза к готовому шашлыку. А её ребята по мокрому полу в беседку бегут, потому что им никто не сказал, что эту беседку кто-то делал.
— Я с мамой поговорю.
— Про что?
— Про забор. Может, она сама передумает.
— Кость, твоя мама передумывает, только когда ей это выгодно.
Он ушёл спать. Лариса ещё посидела над папкой, потом вынула паспорт септика, перечитала гарантийный срок и вложила обратно, в самый первый файл.
***
Во вторник с утра в отделе сантехники было тихо, и Лариса минут двадцать отговаривала молодую пару от подвесного унитаза.
— Поймите, у вас дом каркасный. Через пару лет что-нибудь подтечёт, и вам эту стену разбирать. Берите напольный, вот этот. Слив тихий, бачок фарфоровый, не пластик.
— А мама сказала, что подвесной красивее.
— Мама в этом доме жить будет?
— Нет, у неё своя квартира.
— Тогда берите напольный.
Пока пара совещалась, из-за стеллажа с трубами выглянула Зоя из лакокрасочного.
— Ларис, там твоя свекровь. У меня стоит, у краски. Говорит, ты ей обещала.
— Когда это я успела?
— Ну не знаю. Она тележку набрала и ждёт.
Нина Григорьевна стояла у стеллажа с фасадной краской. В тележке лежали две пятилитровые банки, зелёные, и новая макловица.
— Вот, Лариса, сама пришла, раз ты занятая. Всё нашла, ты только на свою карту пробей, со скидкой. Я тебе потом отдам.
— Нина Григорьевна, я пробивать не буду.
— Это почему же?
— Потому что мы с Костей забор красить не будем. Я ему ещё в воскресенье сказала.
— Он мне ничего такого не говорил.
— Значит, ещё скажет.
— Лариса, ну что тебе стоит? Скидка пятнадцать процентов, это почти тысяча рублей.
— Дело не в скидке, Нина Григорьевна. Я просто не хочу.
Свекровь оглянулась на мужчину у соседнего стеллажа и заговорила тише.
— Ты меня перед людьми позоришь.
— Никто на вас не смотрит. Касса вон там, вторая свободна.
— Света была права. Ты из-за этой дачи всю семью перессоришь.
— Мы с вами, Нина Григорьевна, ни разу не поругались, пока я там всё делала. Ни одного раза.
— Ой, героиня нашлась. Отдыхали вы там, вот и всё.
Она оставила тележку посреди прохода и пошла к выходу, ни разу не обернувшись.
Зоя подошла, заглянула в тележку.
— И чего, назад на полку?
— Ставь, Зой, пусть стоит.
— А я думала, вы дружно живёте. Она ж всегда такая вежливая, здоровается.
— Пока бесплатно было, Зой, мы душа в душу.
Когда Лариса вернулась в сантехнику, молодая пара уже стояла у кассы с напольным унитазом.
Вечером она позвонила Оксане, с которой когда-то сидела за одной партой. Оксана давно работала юристом и говорила всегда так ровно, будто диктовала.
— Септик и санузел — неотделимые улучшения чужой дачи. Если чеки есть и докажешь, что делали с согласия хозяев, можно требовать как неосновательное обогащение. Только это суд с родителями мужа, Лар. Ты этого хочешь?
— Ни в коем случае. Просто хотела понимать.
— Тогда договаривайтесь. Это всегда дешевле.
В тот же вечер Нина Григорьевна позвонила сыну. Костя почти час простоял в коридоре с телефоном, и Лариса слышала только его половину разговора: «Мам, подожди», «Мам, я понял», «Мам, ну при чём тут Лариса». Потом он лёг и до утра не сказал ни слова.
***
В среду Зоя заглянула в сантехнику перед обедом.
— Твоя опять приходила. Взяла две банки и макловицу, без скидки. Кассу, говорит, сама нашла.
Костя и в среду был молчаливый, а в четверг пришёл с работы и, не разуваясь, заглянул на кухню.
— Собирайся. К нашим поедем, ключи от дачи отвезём.
Дверь открыла Света. Из комнаты доносились мультики, а Нина Григорьевна на кухне резала огурцы. Геннадий Борисович сидел там же, на своём месте у холодильника.
Костя прошёл на кухню и положил на стол связку ключей на кольце с жестяной биркой «Локомотив».
— Это что ещё?
— Ключи, мам. Вам покупателей встречать, а у нас связка без дела.
— А забор?
— Красить мы не будем, мам.
Света встала в дверях кухни.
— Кость, ну тебе сложно? Один выходной.
— Свет, покрась сама. Деньги ж тебе.
— Я? У меня в субботу смена до восьми. И дети. И я запах краски не переношу, у меня потом голова два дня гудит.
— И ещё, мам, раз уж приехали, — Костя не стал садиться. — Септик и санузел мы ставили на свои. Двести тридцать тысяч, по чекам. В объявлении это первой строкой написано, покупатель за это и платит. Вот эти деньги верните нам с продажи. Беседку, мангал, выходные наши мы вам дарим.
Нина Григорьевна положила нож.
— Ах вот оно что. Это Лариса тебя накрутила. Она и чеки посчитала, я так и знала. Сидит и записывает.
— Гарантийки я храню, Нина Григорьевна, это у меня с работы. Если бы бойлер сломался, кто бы его по гарантии менял? Вы?
— Вы на этой даче жили как на курорте. Я с вас ни копейки не брала. А теперь счёт выставляете?
— Мам, взносы в товарищество мы платили. И за свет. Каждый год.
— Это Светины деньги. У неё дети.
— Кость, ты у моих детей отнимаешь, — тихо сказала Света.
— Свет, я у твоих детей ничего не отнимаю. Я у тебя вообще ничего не прошу. Я у мамы прошу то, что сам туда закопал.
— Нин, ты не кричи, — подал голос Геннадий Борисович.
— А ты молчи, Гена. Ты всю жизнь молчишь, вот и сейчас помолчи.
Геннадий Борисович больше ничего не сказал.
— Ни копейки не дам. А забор отец покрасит, раз родной сын не может.
— Мам, отцу семьдесят шесть.
— Вот пусть родной сын и посмотрит, как старик с кистью стоит.
— Мам, вот это уже низко.
— А с родной матери деньги трясти — это как называется? Можете вообще на дачу больше не приезжать.
— Так мы для этого ключи и привезли, Нина Григорьевна.
Света вышла за ними в прихожую и, пока Костя обувался, спросила вполголоса:
— Кость, а септик правда сто двенадцать стоил?
— С Ларисиной скидкой.
Света ничего не ответила и закрыла за ними дверь.
В машине Костя долго не заводил мотор.
— Она мне во вторник час рассказывала, как ты её на краске опозорила. А я слушал и думал: за все годы мама ни разу не спросила, сколько стоил септик. Ни разу. Ей неинтересно было.
— А отец?
— А отец в субботу забор красить поедет. Я его знаю.
— И ты поедешь?
— Нет, Лар. Один раз уступлю, и так будет всегда.
***
В субботу Костя проснулся в семь, по привычке, оделся и только на кухне сообразил, что ехать никуда не надо.
— Лар, а что люди по субботам делают?
— Нормальные люди спят до десяти.
В одиннадцать позвонила Нина Григорьевна. Костя включил громкую связь.
— Костя, что вы там сломали? Вода не идёт. Люди приехали, хотят санузел посмотреть, а он не смывает.
— Мам, ничего мы не ломали. Кран перекрыт и насос выключен. Мы всегда перекрываем, когда уезжаем, чтобы не залило.
— Какой кран? Тут их три.
— Синий, под мойкой. Поверни ручку вдоль трубы. Потом в кладовке на насосной станции кнопка, она там одна.
Было слышно, как свекровь кому-то пересказывает про синий кран. Потом в трубке заговорил мужской голос.
— Здравствуйте, меня Сергей зовут. Извините, что так вышло. Хозяйка говорит, вы по септику в курсе.
Лариса взяла телефон.
— Да. Что вас интересует?
— Объём и когда откачивали.
— На пятерых. Откачивали в сентябре. В прошлое воскресенье я смотрела, в третьей камере чисто.
— А паспорт на него есть? Я, понимаете, один раз уже купил дом, где септиком оказались две бочки из-под солярки. Без документов теперь боюсь.
— Есть. И на септик, и на насосную станцию, и на бойлер. Чеки тоже, всё на моё имя. Если подождёте, через сорок минут привезу.
— Подождём, конечно.
Костя смотрел, как она достаёт из кладовки синюю папку.
— Ты ж говорила, что туда больше ни ногой.
— Про забор речь была. А человек без паспорта септик брать боится, и правильно делает.
У калитки стояла чужая машина. Две секции штакетника возле калитки блестели свежей краской, ярко-зелёной, почти салатовой, а дальше тянулся старый выцветший забор. У третьей секции стоял Геннадий Борисович с макловицей.
— Пап, ты чего?
— Нина велела. Я потихоньку. Только краска яркая больно, не в цвет.
— Пап, положи кисть.
— Так Нина же.
— Положи, пап. Я с мамой сам поговорю.
Свёкор аккуратно пристроил макловицу на крышку банки. Из-за дома вышел крепкий мужчина лет сорока, поздоровался и посмотрел на свежие секции.
— Отец, да вы не мучайтесь. Мы этот забор всё равно снесём, профнастил поставим. У нас овчарка.
Нина Григорьевна спустилась с крыльца.
— Как снесёте? Это ж штакетник, ещё крепкий.
— Для нашей овчарки он на один прыжок.
Лариса протянула Сергею папку. Он сел на ступеньку крыльца и стал листать.
— Вот это я понимаю. Обычно продают, а где что закопано, никто не знает. А у вас всё по файлам разложено.
Из беседки позвала жена Сергея.
— Серёж, иди посмотри, какая резьба. Это мастера делали?
— Это сын наш, — Нина Григорьевна кивнула на Костю.
— Золотые руки. И не жалко вам с таким расставаться?
— Меня никто не спрашивал.
Женщина посмотрела на свекровь, потом на Костю и больше ничего не спросила.
Сергей тем временем присел у мангала.
— Кладка хорошая, ровная. А тут вот нацарапано: «Т. К. 2017». Это кто?
— Тимофей Корнилов. Сын мой. Ему тринадцать было, он тогда первый раз кирпич в руки взял.
— Затереть или как?
— Не трогайте, если не мешает.
— Пусть будет. Даже приятно.
Потом Сергей с женой отошли к машине, поговорили и вернулись.
— Берём. Задаток сегодня переведём, а на следующей неделе в МФЦ.
Когда чужая машина отъехала, Нина Григорьевна повернулась к сыну.
— Ну вот. А вы скандалили. Всё же хорошо получилось.
— Нина, — Геннадий Борисович вытер руки тряпкой. — Ребятам за септик отдадим.
— Гена, в четверг уже всё обсудили.
— Ты кричала, а я молчал. А я до восемнадцатого года ночью с фонарём в будку в конце огорода ходил. Лариса туалет в доме сделала, и я по огороду ночью больше не хожу. Его мне делали, а не тебе. Отдадим.
— Света обидится.
— Не обидится. Она мне вчера сама звонила, спрашивала, сколько ребятам должны. Это ты, Нина, всё за неё решаешь.
Нина Григорьевна долго молчала.
— Делай как знаешь. Разговорчивый ты у нас стал.
— Двести тридцать, Костя, так?
— Да, пап. По чекам.
Они уже садились в машину, когда свекровь крикнула от калитки:
— Лариса, а краску-то теперь куда? Одна банка целая осталась, не открывали.
— Если не колеровали, с чеком назад примут. По закону у вас четырнадцать дней.
— Так ты оформишь?
— Это к Зое, Нина Григорьевна. Я в сантехнике. Краска не моя.
