В прихожей стояли кроссовки сорок третьего размера, серые, со стоптанными задниками. Ирина так и замерла на пороге с сумкой в руке. У Андрея был сорок второй, у Тимофея тридцать седьмой. Рядом примостились женские ботинки на низком каблуке, составленные носок к носку, а на вешалке висела чужая синяя куртка с капюшоном. Из кухни пахло тушёной капустой с сосисками, которую в этом доме не готовили лет пять, потому что Андрей её терпеть не мог.
— Мам, это ты? — крикнул из комнаты сын.
— Тимон, это мама твоя, что ли? — отозвался второй голос, ломкий, басовитый, совершенно незнакомый. — Выйди, неудобно.
Из кухни вышла женщина в Иринином зелёном фартуке с подсолнухами. Этот фартук ей привезла из Анапы дочка подруги, и, кроме Ирины, его никто никогда не надевал.
— Ира, — сказала женщина и вытерла руки о подсолнухи. — Ой. А мы тебя только завтра ждали.
— Здравствуй, Оля, — медленно ответила Ирина. — А что ты здесь делаешь?
Двоюродную сестру Ирина не видела девять лет, если не считать похорон тёти Нади, где они постояли рядом и обменялись парой фраз. Всю дорогу из Костромы, после десяти дней у матери с её переездом, коробками и вечным «Ирочка, а где моя синяя кастрюля», Ирина мечтала об одном. Зайти в пустую квартиру, принять душ и лечь на свой светлый диван. Полчаса тишины, больше ей ничего не было нужно.
Диван был застелен чужой простынёй в мелкий цветочек.
Андрей примчался через сорок минут, хотя раньше шести с завода не уходил. Ирина за это время узнала, что сосиски с капустой готовятся на ужин и что в комнате сына стоит раскладушка. На ней спит четырнадцатилетний Даня, сын Ольги, и ноги у него торчат в коридор. Ольга всё это время извинялась. Сняла фартук, повесила на крючок, расправила, извинилась. Предложила Ирине поесть, извинилась. Начала собирать с дивана бельё и тоже извинилась.
— Оставь, — сказала Ирина. — Андрей придёт, разберёмся.
Андрей разулся, посмотрел на жену и сразу всё понял.
— Ир, ну пойдём в спальню.
В спальне Ирина закрыла дверь и села на кровать.
— Рассказывай.
— У Оли пожар был. Не у неё, у соседей сверху, но пожарные всё залили. Проводку менять, штукатурка сыплется, полы вздулись. Она позвонила, спросила, нет ли у меня мастера по электрике недорого. Ну я и предложил, чтобы пока у нас пожили. Недели две-три.
— Когда она позвонила?
— В прошлый вторник.
Ирина посчитала. Сегодня тоже был вторник.
— Неделю, — сказала она. — Ты знал неделю. Мы с тобой семь раз по телефону разговаривали. Ты спрашивал, как у мамы ноги, не ругается ли она с Серёжей из-за коробок. Ты мне про кота рассказывал, что он твой носок под диван утащил. Про носок рассказал, а про двух человек в квартире забыл?
— Не забыл.
— А что тогда?
Андрей сел рядом.
— Ты бы сразу отказала, — сказал он. — Я же тебя знаю. Сказала бы, что тесно, что Тимке уроки делать негде, что ты после работы хочешь покоя. А Оля бы с Даней сидела в квартире без света, с обогревателем от розетки на лестнице.
— То есть ты решил за меня, потому что знал, что я скажу?
— Получается, так.
— Удобно. Четырнадцать лет женаты, ты меня так хорошо знаешь, что даже спрашивать не надо.
— Ир, ну что ты хочешь? Чтобы я их сейчас выставил? Куда?
Ирина хотела, чтобы её дом снова стал её домом. Чтобы в прихожей стояла её обувь, на крючке висел её фартук, а вечером можно было лечь на диван с книжкой и никого не видеть. Сказать это вслух, когда за стенкой сидела живая Ольга, было невозможно.
— Две недели, — сказала она. — И чтобы я ни о чём не просила и ничего не делала.
— Ты и не будешь. Оля сама всё. Вот увидишь.
Ольга действительно всё делала сама. Вставала в шесть, чтобы успеть в ванную до Андрея, кормила Даню, которому до школы в их посёлке было час на автобусе. К семи, когда просыпалась Ирина, кухня была убрана, а на плите стояла сковородка с сырниками.
— Это вам, — говорила Ольга. — Творог купила, а он портится, вот и пожарила.
В холодильнике появилось молоко другой марки, колбаса подешевле и яйца десятками. В первый же вечер Ольга положила на стол пять тысяч.
— Это за коммуналку. Вода, свет, всё же больше уходит.
— Убери, — сказал Андрей.
— Возьми, — сказала Ирина почти одновременно.
Андрей посмотрел на жену и промолчал. Ольга положила деньги на холодильник и ушла в комнату. Деньги пролежали там до утра, и Ирина каждый раз, проходя мимо, чувствовала неловкость. Брать было вроде правильно, люди тратят воду и свет. Не брать было бы по-родственному. Только какие они родственники, если девять лет не созванивались. Утром она переложила пять тысяч в ящик комода, чтобы не мозолили глаза.
На третий день Ирина пришла с работы пораньше и из коридора услышала, как на кухне разговаривают Андрей с Ольгой.
— Андрюш, ты и в тот раз нас вытащил, я уж не знаю, как тебя благодарить, — говорила Ольга. — А теперь опять.
— Тихо. Ира скоро придёт.
Ирина разулась погромче, и на кухне замолчали.
— О каком таком разе вы говорили? — спросила она, наливая себе воды.
— Да про проводку, — ответила Ольга, не оборачиваясь от раковины. — Андрей мне мастера нашёл, хорошего.
Про мастера Андрей правда рассказывал. Но слово «опять» к одной истории с проводкой никак не подходило.
Больше всего Ирину раздражал не Даня с его раскладушкой и не Ольга, которая старалась её не задевать. Раздражал собственный сын.
Тимофей был нормальным двенадцатилетним мальчишкой. Комнату убирал только под угрозой остаться без телефона, уроки делал в одиннадцать вечера, а на просьбу вынести мусор отвечал «сейчас», что значило «через два часа и после третьего напоминания».
Через неделю после её возвращения Тимофей сам вымыл посуду после ужина.
— Ты заболел? — спросила Ирина.
— Тётя Оля сказала, что после ужина посуду моют мужчины, а женщины отдыхают. Даня всегда моет.
Тётя Оля сказала. Ирина двенадцать лет говорила то же самое разными словами и разным тоном, и всё без толку. А тут неделя, и пожалуйста.
Дальше было больше. Тимофей стал ложиться в одиннадцать, потому что в одиннадцать ложился Даня, а сидеть с телефоном рядом со спящим было неловко. Уроки он теперь делал сразу после школы, потому что Даня садился за уроки, как только приезжал, а потом они вместе играли в приставку. И «тётя Оля» он произносил таким голосом, каким «мама» не говорил с детского сада.
— Ты чего злишься? — удивлялась в обед подруга Света. — Радуйся, сын человеком становится.
— Я не злюсь. Мне обидно. Я годами пыталась, а она за неделю.
— Так она и не пыталась. У неё свой парень так живёт, а твой за ним тянется. Мальчишкам старший нужен, а не мамины нотации.
Света, конечно, была права, и от этого становилось только обиднее.
В субботу сильнее закапал кран в ванной. Капал он четыре года, с тех пор как Андрей поставил новый смеситель и сказал, что прокладку надо будет подтянуть, руки дойдут. Ирина подкладывала в раковину тряпочку, чтобы ночью не стучало, и раз в два месяца напоминала. Андрей обещал на выходных, а выходные проходили.
Даня вышел из ванной с мокрым лицом.
— Тётя Ира, а у вас ключ разводной есть? И отвёртка плоская.
— В кладовке ящик. А зачем?
— Кран у вас капает. Я гляну.
— Его дядя Андрей должен сделать, — зачем-то сказала Ирина.
— Так он на работе, — простодушно ответил Даня. — Я быстро.
Через двадцать минут кран замолчал. Даня отнёс ящик в кладовку, вымыл руки и ушёл к Тимофею. Ирина открыла и закрыла воду, ничего не капало. Она вынула из раковины тряпочку и не знала, куда её деть. Четыре года муж обещал, а чужой мальчишка сделал за двадцать минут и даже не похвастался.
— Даня у тебя рукастый, — сказала она вечером Ольге.
— У деда научился. Отец мой с ним с пяти лет возился. Да и мужиков у нас дома нет, приходится самим.
Андрей, узнав про кран, сказал «вот молодец парень» и ушёл к телевизору, не поднимая глаз.
В понедельник Ирина полезла в стиральную машину за своей кофтой, а вместе с ней вывалились Ольгины джинсы. Видно, сестра бросила их в барабан, не заметив чужого белья. Ирина машинально проверила карманы, как всегда проверяла у сына и мужа. В заднем лежал сложенный листок.
Залоговый билет из ломбарда. Цепь золотая, серьги золотые с камнем. Выдано пятьдесят восемь тысяч четыреста рублей, дата позавчерашняя.
Серьги эти Ирина помнила. Тётя Надя подарила их Ольге на восемнадцатилетие, а Ирине такие же, только с другим камнем. Свои Ирина надевала по праздникам. Ольга, кажется, свои не снимала вообще. И за всю эту неделю Ирина ни разу их на сестре не видела.
Она положила квитанцию обратно и аккуратно сложила джинсы на стиральную машину.
Вечером Ольге позвонили, и она, как всегда, вышла говорить на лестничную площадку, чтобы никому не мешать. Ирина вынесла мусор и на обратном пути остановилась у приоткрытой двери.
— Нет, Николай Петрович, у сестры поживём, — говорила Ольга. — Она не гонит. Пока не гонит. В пятницу я вам ещё двадцать переведу, больше пока никак. Да, понимаю, что материалы. Вы только побыстрее, пожалуйста, мне неудобно у людей так долго.
Ирина вошла в ванную, открыла воду и стояла, держась за край раковины.
«Пока не гонит». Ольга всё это время ждала, что её выставят. Закладывала материны серьги, чтобы скорее заплатить мастеру и уехать. А Ирина брала у неё пять тысяч за свет и воду и ни разу не спросила, сколько стоит ремонт после пожара. Да она вообще ни о чём не спрашивала, кроме «когда закончите».
Ночью она достала из комода пять тысяч, повертела и положила обратно. Отдать сейчас значило признаться, что лазила по карманам. И решила пока промолчать.
С Зоей Павловной из сорок седьмой Ирина никогда не дружила, но та была старшей по подъезду и любила поговорить у почтовых ящиков. В первые дни, когда Ирина злилась на всех подряд, они столкнулись у лифта. Ольга как раз выносила на площадку пакет с мусором.
— Это кто у вас там поселился? — спросила Зоя Павловна. — Парень здоровый, женщина с сумками. Квартирантов пустили?
— Сестра двоюродная с сыном, — сказала Ирина. — Муж пустил, меня даже не спросил. Понаехали, живут, не знаю, сколько ещё будут.
— Ирочка, я тебе как мать скажу, с родственниками осторожнее. У меня золовка приехала на месяц, а прожила три года. Еле выставили.
Ирина тогда добавила что-то про то, что ей в собственной квартире места нет, и тут же забыла.
Зоя Павловна не забыла.
В четверг Ирина с Ольгой встретились у «Пятёрочки» и шли домой вместе. Ольга несла два пакета, Ирина один. У подъезда, возле лавочки, стояли Зоя Павловна, Людмила с третьего этажа и пожилой мужчина из сорок пятой с пакетом картошки.
— А вот и они, — громко сказала Зоя Павловна. — Ирина Викторовна, мы как раз обсуждаем. Лифт вчера встал, мастер сказал, ремонт по четыре восемьсот с квартиры. А ваш квартирант на нём с вашим Тимошей вверх-вниз катается, я сама видела. И грязь в подъезд носит.
— Даня не катался, — растерялась Ирина. — Он с Тимой из школы ехал.
— А я видела. И вообще, сколько можно? Ирина Викторовна сама мне жаловалась, что её не спросили, пустили, а теперь выгнать не знают как.
Ирина ничего не ответила. Спорить было нечем, Зоя Павловна повторяла её собственные слова. Людмила достала телефон и тут же убрала. Мужчина из сорок пятой поставил картошку на лавочку.
— Я так понимаю, — Зоя Павловна повернулась к Ольге, — вы тут без регистрации. Без договора. Случится что, кто отвечать будет? Мы все по-честному живём, а вы у родственницы на шее сидите. Я участковому позвоню, пусть проверит. Я ж как лучше.
— Зоя Павловна, вы извините, вы не так поняли, — спокойно сказала Ольга. — Это я к сестре напросилась. У меня квартира после пожара, жить нельзя, а Ира пустила, хоть ей и неудобно. У неё сын, муж, работа, а тут ещё мы. Кормит нас, слова худого не сказала. Если она вам пожаловалась, так это по-человечески, любой бы устал. Съеду, как ремонт доделаю. Участковому звоните, конечно, он на шестом этаже живёт, ему недалеко. А лифт не мы сломали. Там реле сгорело, мастер сегодня табличку повесил, можете почитать. Четыре восемьсот за Иру я сама сдам, мы ж ездим.
— Ну я не знаю, — сбилась Зоя Павловна. — Я ж как лучше.
— Я понимаю. Спасибо, что беспокоитесь. Пойдём, Ир, а то молоко в пакете греется.
На пятый этаж поднимались пешком. Ирина шла впереди и думала, что лучше бы Ольга сказала соседям правду. Что Ирина жаловалась, брала деньги за свет и спрашивала только про сроки. Было бы хоть честно. А вышло, что сестра прикрыла её от её же собственных слов.
Дома Ольга разобрала пакеты и стала чистить картошку. Мальчишки в комнате что-то бурно делили, Андрей ещё не пришёл.
Ирина постояла в дверях и села на табуретку.
— Зачем ты меня выгородила? Я ведь правда ей жаловалась.
— Знаю. Я в тот день мусор выносила, всё слышала.
— И всё равно?
— А что мне было, сказать, что ты меня видеть не хочешь? Так это и так все поняли. Ты меня тогда не пустила, а я тебя сегодня не сдала. Вот и квиты.
— Тогда, — повторила Ирина. — Это девять лет назад?
— Девять с половиной. Перед самым Новым годом.
Ольга отложила нож.
Девять с половиной лет назад Ольгу выставила свекровь. Костя к тому времени полгода жил у другой женщины в соседнем городе, развели их быстро, а квартира была записана на его мать.
— Пока я была женой сына, она меня терпела, — рассказывала Ольга, вытирая руки. — А после развода сказала, что квартира нужна дочке, та из Питера возвращается. Дала неделю. С пятилетним Данькой, который только в садик привыкать начал. Я тебе в понедельник позвонила, помнишь?
Ирина помнила. Ольга тогда сказала: «Ира, пусти на две недели, пока комнату найду». Ирина стояла на новой кухне. Ремонт закончили месяц назад, а на прошлой неделе привезли светлый диван, о котором она мечтала три года. Тимоше было три, он болел каждый месяц. И Ирина представила себе пятилетнего Даню с машинками на этом диване, сумки в прихожей, чужую еду на новой плите.
— Оль, у нас ремонт не доделан, пыль кругом, Тимоша опять кашляет. Может, ты что-нибудь другое найдёшь?
Ремонт был доделан. Тимоша в ту неделю не кашлял. Ольга сказала «ладно, извини» и больше не звонила.
— Мне через знакомых комнату нашли в общежитии на Пашино, — продолжала Ольга ровно, как про чужого человека. — Угол мокрый, по стене чёрное пошло. Данька всю зиму кашлял, в садик ходил через неделю. А меня в марте из магазина попросили. Сказали, нужен продавец, который на работе бывает, а не на больничном. Я думала, всё, не вытяну.
— Оля.
— Да ладно, вытянула же. Андрей помог.
— Андрей?
Ольга посмотрела на неё с удивлением.
— А он тебе разве не говорил?
— Что не говорил?
— Ну как. Он же мне ту комнату оплачивал, почти полгода. Потом через друга на склад меня устроил, товароведом, я там до сих пор. Даньке на санаторий давал, когда тот после зимы серый ходил. Я думала, ты знаешь. Он говорил, ты в курсе, просто звонить тебе неудобно.
Ирина вспомнила те субботы. Андрей говорил, что калымит, делает проводку знакомым. Денег больше не становилось, и он объяснял, что платят мало, почти за спасибо.
— Он тебе каждую субботу возил?
— Раз в месяц где-то. Ира, ты правда не знала?
— Не знала.
Ольга села на соседнюю табуретку.
— Вот дурак, — сказала она беззлобно. — А я-то думала, ты через него передаёшь, а сама говорить со мной не хочешь. Злилась на тебя первый год страшно. Потом отпустило. Думаю, раз деньги даёт, значит, не совсем ей всё равно, просто человек такой.
— Я не давала. Это он сам.
— Ну, значит, сам.
В комнате мальчишки захохотали. Недочищенная картошка так и лежала в кастрюле.
— Почему ты мне потом не позвонила?
— А что сказать? Ты отказала, Андрей помог, чего тут обсуждать. Гордость у меня тоже есть, не у тебя одной.
Андрей пришёл в девятом часу. Ирина сидела на кухне над остывшей картошкой.
— Почему ты мне не сказал?
Он сел напротив и спросил только:
— Рассказала, значит.
— Рассказала. Девять лет она думала, что я через тебя деньги передаю и стесняюсь позвонить. Андрей, ты понимаешь, в каком я теперь виде?
— А в каком бы ты была, если б я тогда сказал? Или скандал, что я из семьи деньги таскаю, или мучилась бы потом. Я решил, пусть так. Тебе спокойнее, Оле помощь. Ты ж не со зла отказала, ты устала. Тимка болел без конца, ты ночами не спала.
— Я не от усталости отказала. Я испугалась за диван. Что Даня мне светлый диван испачкает. Понимаешь? Диван.
Андрей промолчал.
— А теперь Оля на этом диване спит, — сказала Ирина. — Подстилает свою простыню и чехол каждые три дня стирает. Я думала, она просто аккуратная. А она боится, что я её выставлю. Она мастеру сказала, что ей неудобно у людей так долго. У людей, Андрей. Мы ей кто, люди?
В пятницу за ужином Ольга сказала, что в воскресенье они уезжают.
— Кухню доделали, проводку провели, в одной комнате жить можно. Во второй полы ещё не сделали, но мы с Данькой и в одной поместимся. Спасибо вам, правда. Больше мешать не будем.
— Оль, не торопись, — сказал Андрей. — Доделайте сначала.
— Да нормально всё. Что я, в одной комнате не жила?
Ирина хотела что-то сказать, но все слова, которые приходили в голову, звучали фальшиво. А где-то внутри она даже обрадовалась. Можно будет лечь на диван, пройти по квартире и никого не встретить, принять душ без очереди.
В воскресенье утром за Ольгой приехал знакомый на машине. Вещей было немного: две сумки, рюкзак и пакет с обувью. Андрей отнёс раскладушку в кладовку. Ольга обняла его, потом подошла к Ирине и неловко обняла её тоже.
— Спасибо тебе.
— Мне-то за что.
— Ну как за что. Не выгнала же.
Даня пожал руку Андрею, кивнул Ирине и сказал Тимофею: «Ну, бывай, Тимон, созвонимся». Потом пошёл вниз пешком, потому что лифт после ремонта опять стоял.
Ирина прошла по квартире. На кухне было чисто, кран не капал, на диване лежал выстиранный и выглаженный чехол. В холодильнике стояли контейнеры: котлеты, голубцы, гуляш, курица с картошкой. На каждой крышке был кусочек малярного скотча и Ольгин почерк. «Тиме, разогреть 3 минуты». «Андрею, с горчицей». «Ире, без лука». Варёный лук Ирина не выносила с детства, и Ольга это запомнила, хотя Ирина ей ни разу не говорила.
На полочке в прихожей лежал конверт с пятью тысячами и запиской: «За остаток октября. Мы ещё не всё съели, что Андрей покупал. Оля». Ирина достала из комода первые пять тысяч и положила рядом.
Тимофей весь день просидел у себя. Вечером Ирина зашла к нему. Сын сидел на кровати с плоской отвёрткой с красной ручкой, рядом лежала записка, вырванная из тетради:
«Тимон, кран не дёргай сильно, я прокладку поменял, она мягкая. Отвёртка теперь твоя, у меня дедова есть. Если что сломается, звони, приеду, сделаем вместе. Даня».
— Я ему сказал, давай я у вас на выходных останусь, полы помогу, — Тимофей отвернулся к стене. — А он говорит, мама твоя не разрешит. Мам, они из-за тебя уехали?
Ирина хотела сказать, что у них просто ремонт закончился. Но врать двенадцатилетнему, который всё понимает, она не смогла.
— Наверное, из-за меня.
Тимофей уткнулся в подушку. Ирина гладила его по спине, как в детстве, когда он болел, и он не отодвигался.
Тишина продержалась два дня. Ирина приходила с работы, ложилась на диван с книжкой и не могла прочитать ни страницы. Андрей смотрел телевизор, не переключая каналы. Тимофей делал уроки в пять часов, как привык при Дане, но посуду больше не мыл, и Ирина его не заставляла.
На третий вечер она позвонила Ольге.
— Привет, — удивилась та. — Случилось что?
— Нет. Как вы там?
— Да нормально всё. Живём в одной комнате, как цыгане. Николай Петрович обещал полы к концу месяца, но, думаю, до декабря протянет.
— А батареи?
— Стоят, но не подключили, трубы меняют. Обогреватель взяли, Данька под двумя одеялами спит. Да не переживай ты.
— Оля, возвращайтесь. Пока не доделаете. Две недели, месяц, сколько надо. Я прошу.
В трубке помолчали.
— Ты просишь?
— Прошу. И деньги я тебе все переведу, сегодня. И серьги выкупи. Мы с Андреем дадим, потом отдашь, когда сможешь. Не сможешь, значит, не отдашь.
— Ты откуда про серьги знаешь?
— Квитанция у тебя в джинсах была. Я стирала.
— Ты мне тогда сказала, что у тебя ремонт и пыль, — медленно сказала Ольга. — А я, дура, обиделась.
— Не было у меня никакого ремонта.
— Да знаю я, что не было. Даня, — крикнула она в сторону, — собирай рюкзак обратно, тётя Ира зовёт.
Ирина положила телефон и пошла в кладовку за раскладушкой. Андрей вышел из комнаты, ничего не спросил, взял у неё раскладушку и понёс к сыну. Ирина достала из шкафа большие серые тапки, которые Даня в спешке забыл, и поставила у двери. Потом сняла со светлого дивана чехол, разложила его и постелила свою лучшую простыню, белую, ту, которую берегла для гостей.
