НЕ ВЕРЬТЕ ГЛАЗАМ СВОИМ
Сижу я в своём фельдшерском пункте, перебираю старые карточки — пора порядок навести. Тихо. Только ходики на стене выстукивают: тик-так, тик-так. Пахнет валерьянкой, лекарствами и старыми бумагами. За тридцать лет работы этот запах стал для меня привычным. Вдруг — скрип двери. Резкий, тревожный. На пороге стоит Настя, жена плотника Григория.
Я едва очки с носа не сняла. Обычно Настя выглядит иначе: волосы уложены, платье отутюжено, голос звонкий. А тут… плечи опущены, голова опущена, лицо спрятано в воротник. На ногах резиновые сапоги, надетые на шерстяные носки, хотя на дворе ноябрь, сырость. Поверх старой драной кофты — старенькое пальто, наскоро застёгнутое. Лицо землистое, под глазами круги. Глаза сухие, пустые. Ни слезинки, но смотреть на неё тяжело.
— Марья Петровна, — шепчет она, и голос срывается. — Дай чего-нибудь. Сердце колотится, дышать боюсь.
Я молча поднялась. Налила из графина тёплой воды, накапала валерьянки — капель пятнадцать. Пододвинула табуретку к батарее.
— Садись, Настенька. Пей, успокойся и рассказывай.
Она взяла стакан, отпила глоток, поморщилась, но, пересилив себя, выпила до конца. Поставила на стол, выдохнула — и тут её прорвало.
— Марья Петровна, уходит от меня Гриша. Двадцать семь лет вместе, а теперь конец. Другую нашёл. Я хотела спросить у него прямо, но боялась услышать правду.
Я помолчала. Григория знаю с детства. Мужик надёжный, слова лишнего не скажет. С Настей они жили душа в душу. Спорили, конечно, но чтобы на сторону… не верится. Я подумала поговорить с Григорием, но решила не вмешиваться — сами разберутся.
— Погоди, — говорю я, садясь напротив. — С чего ты взяла? Он каждый день с работы ровно в шесть. Не пьёт, не курит, во дворе порядок — забор новый, беседка. Григорий сам всё сделал.
Настя горько усмехнулась, глянула в окно.
— Если бы всё так просто было. По субботам, если не на объекте, в город мотается — работа у него такая. Чуть свет — на ногах, а там до автобуса ещё час. Рубашку приоденет, ботинки начистит. Я спрашиваю: «Куда?» — «На базу, материалы посмотреть». Какие материалы? Говорит, на базе пиломатериалы дешевле, вот и ездит.
Замолчала, сглотнула подступивший к горлу ком и продолжила:
— И приработки пошли — в воскресенье то крыльцо поправит, то баню, и так без выходных. Деньги берёт, а в доме — ни копейки лишней, хоть бы на хлеб оставил. Куда они деваются — ума не приложу. Спрашиваю: где? А он: надо было, Насть, так сложилось — материалы пришлось докупить. Раньше секретов не было, а теперь — тайны, и хоть бы кто слово пояснил.
Я слушаю, а у самой сердце ёкает. На Григория не похоже.
— Настя, — говорю я. — Может, ты зря накручиваешь? Он же всегда был надёжным мужиком.
— Сама знаю, что не похоже, — отвечает она, глядя в сторону. — Но вот ещё что. Я не хотела тебе говорить, но раз уж пришла, ты должна знать.
Она замолкает, мнёт край кофты, потом выдавливает:
— А на днях Зойка, почтальонша, прибежала с почты — говорит, новость есть, едва передохнула. Говорит, видела его у сельсовета с Лизкой, вдовой. Стояли близко, говорит, как будто шептались, но слов не разобрать. А Лизка эта по нему в школе сохла, потом за Степана вышла, да тот ушёл рано — сердечный приступ на стройке. Теперь она одна, хозяйка себе — говорят, за ней уже ухаживают.
Я молчу. Она смотрит на меня с вызовом, будто проверяет: поверю или нет.
— Ну что ты на это скажешь? — тихо спрашивает она.
— Не знаю, Настя, — отвечаю я. — Мало ли зачем они встретились? У нас тут каждый шаг на виду — не спрячешься. Может, он по делу с ней говорил, а ты уже навешала себе.
Она выпрямилась, полезла в карман, достала бумажку:
— Это вчера в куртке нашла. Когда карманы проверяла перед стиркой. Видно, забыл выбросить. Я хотела показать ему чек, но решила: пусть сам заговорит, если совесть есть.
Я надела очки. Чек из ювелирного магазина — название было пропечатано чётко, бумага плотная, не размокла. Цифра там такая — по тем временам огромная, четыре с половиной тысячи, — что у меня глаза на лоб полезли. В Заречье таких магазинов нет — только в райцентре.
— Поняла? — спросила она, и в голосе зазвенела боль. — Золото, выходит, ей покупает, Лизке. Кому ж ещё? — не мне же, я три года платья прошу. А себе я три года платье новое выпросить не могу — всё на хозяйство, всё на хозяйство. А тут — на тебе, серьги. Откуда деньги?
— Настя, побойся бога! У вас же в воскресенье двадцать семь лет свадьбы! Может, это тебе подарок?
Она махнула рукой:
— Я сначала тоже обрадовалась. А потом вспомнила: а когда это он мне подарки делал? — и правда, никогда, только носки на день рождения. Он никогда таких подарков не делал, а тут — на тебе, серьги. Неужто мне? — да когда это было, чтоб он мне золото дарил. Хозяйственный мужик: то бензопилу купит, то доски привезёт. А по ювелиркам шастать — не его. Лизка любит побрякушки — я сама видела, как она колечками сверкает, аж завидно. Ей он купил. Точно ей.
— А у нас на воскресенье гости, столы… Отменить уже нельзя — соседи идут. Да и самой интересно, что он скажет. — голос сорвался. — Я ему при всех скажу, пусть люди знают, какой он есть на самом деле. Пусть знает, как жену за нос водить, а я ему при всех выложу, что нашла.
— Послушай, — сказала я. — До воскресенья потерпи. Домой иди, молчи. Узнаешь правду — тогда и решай. Ты баба умная — погоди, не руби сгоряча, дай человеку слово сказать.
Ушла она, сгорбилась. А у меня на душе муторно, хоть волком вой.
В воскресенье выдался тёплый, ясный день — редкость для ноября. Ветер стих, листья мягко шуршали под ногами. Я надела лучшую юбку, платок и пошла к ним.
Двор просторный, ухоженный. Под старой яблоней, голой уже, накрыт длинный стол. Запах — печёная картошка, домашняя колбаса, солёные грузди. Соседи собрались, гармонист Петька притих, но при мехах. Вроде праздник, а в воздухе тревога.
Настя в малиновом платье сидит прямая, глаза колючие. На мужа старалась не взглянуть. Григорий суетится: то салат пододвинет, то рюмки нальёт. Сам на неё поглядывает, а она — нет.
Я рядом, сердце колотится. Знаю: что-то будет.
Когда первые тосты отзвучали, Григорий встал. Высокий, кряжистый. Откашлялся. Все затихли.
— Соседи, — голос густой, но дрожит. — Настя.
Она медленно повернула голову. Лицо каменное. Я затаила дыхание.
Григорий полез в карман, достал бархатную коробочку — красную, потёртую.
Настя побледнела, губы дрогнули.
— Насть, — сказал он негромко. — Помнишь нашу свадьбу? Дождь, грязь, ни денег. Ты в простом платье стояла, а я шепнул: разбогатеем — куплю тебе серьги. Самые красивые. Я хотел сюрприз сделать, а вышло вон что.
Открыл коробочку. На белом атласе лежали золотые серёжки с камешками.
— Двадцать семь лет прошло. Всё не до того было: то дом строили, то детей растили — всё уходило на жизнь. А тут решил: хватит. По субботам ездил в город, ходил по магазинам, выбирал. Я в этом не смыслю. И встретил у сельсовета Лизу — она документы оформляла. Попросил помочь. Женщины в этом лучше понимают. Она и посоветовала.
Настя закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Я видела, как потекли слёзы — не горькие, а счастливые. От облегчения, что страхи пустые.
Григорий растерялся, обнял её:
— Насть, ты чего? Не нравятся? Я поменяю.
— Дурак ты, Гришка, — прошептала она. — Дурак.
Гости зашумели, Петька грянул на гармони. А я смотрела и думала — как мы сами себе придумываем страхи, верим сплетням, а правда — она рядом.
Настя надела серьги, глаза заблестели. И когда я уходила домой по тёмной осенней улице, на душе было легко и спокойно. Как будто и не ноябрь, а весна.
