— Вер, да там человек пять, не больше. Ну, семь, от силы.
— Вчера ты говорил четыре.
— Вчера было четыре, сегодня семь. Люди, они такие, растут как грибы. Ты что на меня так смотришь? Сядут, поедят, посидят и разойдутся. Тебе же не впервой.
Вера стояла у плиты с половником в руке. Было без двадцати семь утра, суббота, и за окном панельной девятиэтажки только-только начинало сереть. Другие женщины в такой час досматривают сны, а она уже вторую порцию лука нарезала, потому что с вечера знала, к чему идёт дело. Артём накануне ходил по квартире с лицом человека, который собирается сообщить радостную новость, но пока подбирает слова.
— Ты мне скажи точно, на сколько варить, — сказала она. — Картошка на пять человек и на семь это две разные кастрюли.
— Да что ты как бухгалтер! — Артём махнул рукой. — Вари побольше, что останется, завтра доедим.
— Я и есть бухгалтер, Артём. Главный, пятнадцать лет.
— Вот я и говорю. Каждую копейку считаешь. А тут люди придут, мужики с работы, свои, душевные. Им надо, чтоб по-людски. Чтоб стол, чтоб тарелки, всё как у людей.
Он говорил, а сам уже натягивал куртку, и по тому, как он это делал, торопливо, не глядя, Вера поняла, что разговор окончен. Последнее слово останется за ним, как всегда, потому что называется оно «надо», а против этого слова у неё с молодости не находилось возражений.
— Ты куда?
— За продуктами. Не гонять же тебя по магазинам, ты и так с ног валишься. Я сам. Мужик в доме или кто?
Он подмигнул, и дверь хлопнула. Вера послушала, как загудел лифт, и вернулась к луку. Тридцать пять лет вместе, и всё одно и то же. Сначала «надо», потом «ты же лучше знаешь, как», потом «ты у меня умница». Слово «умница» работало в их доме как ключ зажигания. Повернул, и она поехала. Муж и жена вроде бы жили в одной квартире, а считали по разным счётам. Весь быт держался на ней, как навесной шкаф на одном шурупе.
Иногда по вечерам она листала на телефоне статьи про семейную жизнь, про отношения в семье, про то, как перестать быть удобной, и всякий раз закрывала их с лёгкой усмешкой. Писали там складно, а в жизни всё выходило вперемешку, с луком, с пересоленным супом и со свекровью по телефону. Складно жить у неё не получалось. Получалось жить быстро.
Она знала за собой одну вещь, которую никому не показывала. Каждый раз, когда Артём говорил «всего несколько человек», у неё внутри что-то коротко щёлкало, как счётчик на лестничной площадке. Щёлк, и записано. Вера никогда не вела этой тетради вслух. Но тетрадь была, и страницы в ней не кончались.
В телефоне у неё висело непрочитанное от дочери. Алёна жила в Новосибирске, работала в большой строительной компании и писала матери каждое утро, коротко, по-деловому, будто отчитывалась перед начальством. «Мам, как ты? Папа не достаёт?» На это сообщение Вера уже полгода отвечала одно и то же. «Всё нормально, доченька». Слова «всё нормально» были её самой надёжной валютой. Они ничего не стоили и принимались везде.
Вернулся он через час с двумя пакетами и таким лицом, будто добыл их в бою. Выложил на стол добычу. Килограмма три свиной шеи с белёсыми жилами, мелкая картошка, ещё в земле, две банки майонеза и сетка лука, которого у Веры и без того стояло полведра.
— Это что? — спросила Вера и подцепила пальцем кусок мяса.
— Мясо. Что, не видно?
— Видно. Такое берут в конце ряда, у бабушки, которая торгует без весов.
— Зато дёшево! — обрадовался Артём. — Положишь в маринад, никто и не поймёт. Ты у меня волшебница, из топора кашу сваришь.
— Из топора, Артём, каша получается, когда есть крупа.
— Вот и вари. Значит, так. Таз оливье, большой, тот, что на Новый год. И отбивных штук сорок, второй партией. Первая пойдёт, а вторая на подкрепление.
— Сорок? На семь человек?
— Они у меня мужики здоровые. С автобазы. Знаешь, как едят?
Вера знала, как едят на автобазе. Лет двадцать назад она подрабатывала там в бухгалтерии и помнила, как исчезают со стола пирожки, словно их там и не было. Но сорок отбивных на семь человек, даже на самых голодных, это было уже не про аппетит. Это было про что-то другое.
— Артём, — сказала она тихо, — ты мне ничего не хочешь сказать?
Он помялся. Это было заметно, потому что мялся он редко, больше любил наступать.
— Вер, тут такое дело. Ты карточку свою дай. Ту, кредитную. На пару дней. У меня временные трудности, с получкой тянут, а ещё хлеба надо, зелени, компотов. Я до среды верну, честное слово.
— Ты три месяца назад тоже до среды обещал.
— Ну вот, опять прошлое поминаешь. Я для людей стараюсь, не для себя. Мне что, за этим столом сидеть? Я для друзей, для коллектива. Репутация, Вера, дорогого стоит.
Она достала карту из кошелька. Рука сделала это раньше головы, как делала тридцать пять лет подряд. Только когда пластик уже лежал в его широкой ладони, Вера заметила, что Артём держит его двумя пальцами, осторожно, будто боится, что она передумает.
— Пин-код помнишь? — спросила она.
— Помню, — сказал Артём. В этом «помню» было столько уверенности, что Вере стало не по себе.
Потом он ушёл в гараж «готовить место» и даже насвистывал в лифте. А Вера смотрела на кусок свиной шеи и думала, что мясо нужно не мариновать, а долго и упорно уговаривать.
Она всё же взялась за него. Руки умели то, о чём голова уже начала спорить. Нарезала, отбила, засолила, присыпала перцем, залила луковым маринадом с горчицей. Из топора кашу, как говорится. Пахло уже вполне прилично. Это обстоятельство почему-то злило её сильнее всего.
Людмила Семёновна явилась в девять. Звонок у неё был особенный, долгий и требовательный, как у контролёра в поезде. Вера открыла дверь и увидела свекровь во всей красе. Восемьдесят два года, спина прямая, синее пальто с лисьим воротником, в одной руке палка, в другой клетчатый баул на колёсиках.
— Здравствуй, Верочка. Что стоишь, как неродная? Помоги.
В бауле, как выяснилось, лежали одноразовые тарелки, пластмассовые вилки, стаканчики в количестве, достаточном для небольшого детского сада, и две упаковки салфеток с розочками.
— Я всё продумала, — объявила Людмила Семёновна, проходя на кухню прямо в пальто. — После такой ватаги ты намоешься до утра. Одноразовое выбросил и забыл. Стол раздвинем. Где у вас раскладная часть? Артёмка говорил, народу будет много.
— Артём сказал, человек семь.
— Семь! — Свекровь засмеялась сухим смехом, похожим на треск веток. — Для семи стол не раздвигают. Семь человек усаживаются на кухне. А мне он вчера по телефону про банкет рассказывал.
— Какой банкет?
— Ну не банкет, мероприятие. Он сам так сказал. Ты что, не знала?
Вера положила нож. Медленно, чтобы не стукнуть.
— Людмила Семёновна, давайте с самого начала. Что именно он вам говорил?
— Что ты устраиваешь допрос? — Свекровь строго посмотрела на неё поверх очков. — Ты лучше салаты делай. И холодец не забудь, у Артёмки на холодец слабость. И заливное, только рыбное, а не абы какое. Голубцы долго делаются, начинай сейчас. Ты, Верочка, хозяйка золотая, но уж больно медленная. Как была медленная, так и осталась.
Вера включила чайник, просто чтобы занять руки. «Медленная», подумала она. Двадцать лет она сводила баланс за двоих, свой и семейный, и никто ни разу не назвал её быстрой. У Людмилы Семёновны была удивительная способность. Она умела сказать «золотая» так, что слышалось «безотказная», а «медленная» так, что слышалось «бесполезная».
Эту породу женщин Вера знала хорошо. Людмила Семёновна тридцать лет проработала завстоловой при заводе и командовала людьми так же естественно, как дышала. Сына она вырастила в убеждении, что женщины делятся на тех, кто накрывает, и тех, кто ест. Вера оказалась в первой категории до того, как успела выбрать.
— Стол раздвигайте сами, — сказала Вера.
— Я? Я старая женщина.
— Тогда пусть Артём раздвигает, когда придёт.
— Артёмка устанет. У него тяжёлая работа.
— У меня тоже, — сказала Вера и сама удивилась, как ровно это прозвучало.
Свекровь поджала губы, поставила баул на подоконник, как флаг на завоёванной высоте, и устроилась на табурете командовать. Следующие полтора часа превратились в странный спектакль. Вера резала, варила и мариновала, а Людмила Семёновна из своего угла сообщала, где резать мельче, где солить меньше, почему лук надо пассеровать на сливочном масле и как заливное делали в её молодости. Вера кивала. Кивала и думала про сорок отбивных, про семь человек и про слово «мероприятие». Арифметика у неё в голове всегда работала отдельно от воли, и сейчас цифры сами собой вставали в неприятный столбик.
Она набрала мужа. Он ответил не сразу, в трубке шуршало и лязгало железом.
— Ну что у тебя? Я занят.
— Мама твоя говорит про банкет.
— Мама у меня фантазёрка. Не слушай. Вари картошку, я скоро.
И отключился. Вера посмотрела на телефон так, будто он только что сказал ей что-то неприличное.
Игорь пришёл в одиннадцатом часу. Человек он был добродушный и широкий, как шкаф, с вечно красными от ветра щеками, в вязаной жилетке, которую жена связала ему лет тридцать назад. Притащил два складных стула, под мышкой держал ещё один и сопел на лестнице так, что слышно было через дверь.
— Вера, привет! Принимай подмогу. Артёмка где?
— В гараже. Мангал ищет.
— А, мангал, это правильно. Мангал дело святое. Куда стулья?
— Куда стулья, мы пока и сами не знаем, — подала голос Людмила Семёновна. — Нам обещали банкет.
— Да какой банкет, — Игорь засмеялся и потёр ладони. — Нас там тридцать человек будет, это ещё мало, половина в ночную смену, а то бы все пришли. Вер, ты не расстраивайся, ты же только картошечку. Тебе Артём сказал, домашнюю картошечку, и всё. Остальное доставка привезёт. Мы скинулись. Шашлыки, рыба, курица, всё честь по чести. Ресторан хороший, «Золотой карась». Я лично три тысячи отдал.
Наступила тишина, в которой было слышно, как капает кран. Игорь, ещё минуту назад сиявший, начал медленно сереть, как человек, который понял, что открыл не ту дверь.
— Ой, — сказал он.
— Тридцать? — переспросила Вера.
— Ну… Я, наверное, перепутал. Двадцать. Двадцать пять.
— Игорь.
— Вера, я же не знал. Он говорил, что ты в курсе. Что ты у него молодец и всё понимаешь. Нам при всех говорил, что ты за него в огонь и в воду.
Игорь развёл руками и тут же уронил стул, который грохнул об пол на всю квартиру.
— Тридцать человек, — произнесла Людмила Семёновна со вкусом, как гурман, пробующий редкое блюдо. — Я так и думала. Значит, голубцы нужны сегодня, а не завтра. Верочка, что ты стоишь?
Вера действительно стояла. Стояла посреди своей кухни, где пахло луком и мясом, где половник лежал на плите, а с потолка смотрела лампочка без абажура, который Артём обещал повесить ещё позапрошлой весной. И вдруг она увидела свою жизнь, как увидела бы большую ведомость, где каждая строчка расписана ровным бухгалтерским почерком. Дебет. Кредит. С одной стороны вечные «надо», с другой вечные «потерпи».
Бухгалтер в ней уже считал. Тридцать человек. По две отбивных, значит, шестьдесят. Тазов оливье не один, а два. Картошка эта мелкая, чистить её часа два. Хлеб, соленья, компот, потому что чай не в счёт. Выходило, что Артём, сказав «несколько человек», заказал у неё работу целой столовой, да ещё и со свекровью в роли заведующей.
— Игорь, — сказала она. — Доставка что, оплачена?
— Он говорил, что оплачена. Чек обещал показать. Мы ему на карту скинули две недели назад, он сказал, заказывать надо заранее, ресторан нарасхват. Девяносто тысяч набралось, с хвостиком.
— Девяносто, — повторила Вера.
— С хвостиком, — подтвердил Игорь жалобно. — Только не говори ему, что я проболтался. Он меня на всю базу ославит.
— Не скажу, — пообещала Вера. — Иди ставь стулья, Игорь. В комнате. Только не на кухне, на кухне и без стульев тесно.
Вера вышла в прихожую повесить куртку Игоря и остановилась. На тумбочке, где всегда лежали ключи, лежала Артёмова кепка. Серая, в клетку, с пуговкой на макушке. Он носил её лет восемь и без неё из дома не выходил, а сегодня почему-то забыл. Вера взяла кепку, чтобы убрать на полку, и увидела, что под ней белеют два листка.
Первый был длинный, кассовый, и Вера прочла его дважды, потому что с первого раза не поверила. «Речная заводь. Мотор подвесной, лодочный, «Селезень», пятнадцать лошадиных сил. Восемьдесят девять тысяч пятьсот рублей. Оплачено». Дата была четырёхдневной давности.
Второй листок был короче. «Мясной двор. Шея свиная, три килограмма, картофель, лук, майонез. Две тысячи восемьсот сорок рублей. Оплата картой, окончание четыре четыре один семь». Вера знала эти цифры лучше собственного дня рождения. Это была её карта. Та самая, которую она ещё прошлой зимой подключила ему в телефон, чтобы он не бегал за кошельком. Время на чеке было семь сорок две. Значит, пока она стояла у плиты и резала лук, он уже расплатился её деньгами за мясо, которое принёс как жертву, а потом пришёл и попросил саму карту, жалуясь на временные трудности.
Вера села на пуфик в прихожей. Села не потому, что ноги не держали, а потому, что захотелось сесть на минуту в тишине и сложить два листка вместе. Девяносто с хвостиком тысяч, собранных людьми на ресторан, и восемьдесят девять пятьсот за мотор. Остаток на хвостик. Она всегда считала быстро.
Ей вдруг вспомнилось, как Артём в июне полдня расписывал соседу по гаражу, какая бывает рыбалка, если у человека есть настоящий мотор, а не «этот цирк с вёслами». Вспомнилось, как он в марте вздыхал, что на мотор у него «пока не складывается». Складывалось, как выяснилось. Только не у него.
Первый такой «широкий жест» случился лет двадцать пять назад. Артём позвал на её день рождения весь гараж, потому что неудобно было отказать, и Вера в тот вечер, будучи именинницей, три часа простояла у раковины. Потом было так каждый раз. Новая причина, юбилей начальника, проводы приятеля, крестины у чьего-то внука. Каждый раз «Верочка, выручай», и каждый раз она выручала, и её благодарили как-то мимоходом, не глядя, как благодарят банкомат.
Из кухни донёсся голос свекрови, требовавший Веру немедленно к голубцам. А с лестничной клетки донеслись другие голоса, мужские, и один из них она узнала сразу. Это был голос Артёма, бодрый, громкий, праздничный. Тот, которым он говорил с людьми, а не с ней. Входная дверь была приоткрыта, Игорь забыл закрыть. Вера не стала выглядывать. Она осталась сидеть на пуфике с кепкой на коленях и слушала.
На лестнице Артём говорил с кем-то вполголоса, но голос у него был такой, что и вполголоса слышался на два этажа.
— Серёга, ты не дёргайся. Мотор в гараже, под брезентом. Мужики думают, что деньги ушли на доставку. А доставка, ну… не получилась, сами нажарим. Скажем, ресторан подвёл. Кто его знает, ресторан.
— А мясо-то откуда, раз ресторан подвёл?
— Мясо жена оплатила, со своей карточки. Я ей про временные трудности спел, она и достала. Двойная выгода. Тридцать человек, Серёга, и ни одной копейки лишней из моего кармана.
— А она не взбрыкнёт?
— Она? — Артём захохотал. — Я её двадцать лет дрессирую. Что скажу, то и сделает. Я ей сказал «несколько коллег», а накрывать будет на тридцать, и ещё поблагодарит. Дрессировка, Серёга, это искусство.
Вера слушала и чувствовала странное. Не боль, не обиду, а скорее то, что чувствуешь, когда годами сверяешь цифры и вдруг находишь ту самую ошибку, из-за которой не сходился баланс. Облегчение, как ни смешно. Всё встало на места. Каждое «потерпи», каждое «ты же умница» теперь имело цену, проставленную в строке.
Она аккуратно сложила обе бумажки пополам и убрала в карман домашних брюк. Руки не дрожали. Это её тоже удивило.
Дверь распахнулась, и в прихожую ввалились трое. Впереди Артём, за ним коренастый Серёга и ещё один, с бородкой, в куртке с надписью «Автобаза номер четыре».
— О, хозяйка встречает! — обрадовался Артём. — Ну что, как там у нас дела? Что глаза круглые?
— Кепку забыл, — сказала Вера и протянула ему серую кепку.
— О, золото! Что б я без тебя делал.
Он нахлобучил кепку и ушёл на кухню здороваться с матерью, даже не проверив, на месте ли бумажки. Не проверил, потому что ему и в голову не приходило, что она может что-то взять. Двадцать лет дрессировки.
В спальне Вера закрыла за собой дверь. Присела на край кровати, той самой, на которой тридцать пять лет спала с левого края, потому что правый всегда был занят Артёмовой подушкой, Артёмовой лампой и Артёмовым телефоном. Достала свой. Открыла приложение банка. Палец остановился над кнопкой «Заблокировать карту», и на секунду ей стало неловко. Как будто она собиралась украсть. Потом она вспомнила про восемьдесят девять пятьсот и нажала.
«Карта заблокирована», написал телефон. «Причина, утрата». Ей понравилась формулировка. Утрата, действительно.
Перед тем как закрыть приложение, она посмотрела историю операций. Три месяца подряд, неприметно, как капля в раковине, с карты уходили небольшие суммы. Запчасти, бензин, «на подарок Кольке», «на ремонт у Серёги». Всего вышло сто двенадцать тысяч. Вера не удивилась. Она просто переписала цифру на бумажку и убрала в сумку. Бухгалтеры не умеют бросать цифры без присмотра.
Потом она переоделась. Сняла домашний халат, из которого давно выросла не фигурой, а жизнью, и достала из шкафа тёмные брюки, бежевый свитер и пальто, купленное в прошлом году на распродаже и ни разу не надёванное, потому что «куда в нём ходить». Теперь было куда. Сумка стояла на полке. Паспорт, телефон, очки, ключи. На связке, между ключом от дома и ключом от почтового ящика, висел маленький жёлтый ключ с биркой «Заводская». От тёткиной квартиры, однокомнатной, которую Вера сдавала семье с двумя детьми, а в сентябре они съехали, и она так и не нашла времени сдать её снова. Тогда это казалось досадой. Сейчас стало подарком.
Фраза «уйти от мужа» звучала у неё в голове чужой, будто из книжки. А на деле всё оказалось простым. Сумка, пальто, ключи.
Вера вышла из спальни уже одетая и причёсанная. Прошла в прихожую, поставила сумку на пуфик. Потом пошла на кухню.
Она подошла к плите и повернула ручки. Одну, другую, третью. Огонь под кастрюлями погас, голубцы затихли, картошка перестала булькать. Духовку выключила последней. В ней как раз дозревал противень с первой партией отбивных, золотистых, пахучих. Вера посмотрела на них с лёгкой нежностью, как смотрят на ученика, ушедшего в другую школу, и закрыла дверцу.
— Верочка, ты что творишь? — Людмила Семёновна привстала с табурета. — Там же голубцы!
— Выключаю, — сказала Вера. — Плиту и духовку.
— Ты что, ты обиделась? — Артём поднялся из-за стола, и на лице его возникло то выражение, которое Вера знала наизусть. Мягкое, миротворческое, как у зубного врача. — Вер, ну что за номера при людях? Давай потом поговорим.
— Давай, — согласилась Вера. — Только не сегодня.
Она сняла фартук. Тот самый, в мелкий синий цветочек, который Алёнка подарила ей на пятидесятилетие. Аккуратно сложила его вчетверо и оставила на столе, поверх пластмассовых тарелок свекрови.
— Бросаешь семью в такой день! — свекровь стукнула палкой об пол. — Людей позвали!
— Не я позвала, — сказала Вера. — Вы, Людмила Семёновна, умеете командовать. Вот и командуйте. Вам сегодня как раз подвезли целый коллектив.
— Вера, — сказал Артём совсем другим голосом, — ты куда?
— Подышать, — ответила она. — Пройдусь.
Больше ничего не сказала. Ни одного слова про мотор, ни слова про карту. Она заметила, что Игорь в дверях кухни смотрит на неё с таким лицом, будто хочет то ли извиниться, то ли аплодировать.
К этому времени в прихожей уже было тесно. Гости шли волнами, в куртках, с пакетами, с шутками, пахнущие холодом и бензином. Кто-то принёс торт, кто-то пакет конфет, а один, лысый и добродушный, держал в руках пластиковый контейнер, из которого выглядывали солёные помидоры.
— Вера Николаевна! — загудели они, увидев её в пальто. — Вы нас уже покидаете? Мы же только пришли!
— Приятного вам вечера, мужчины, — сказала Вера. — Картошка не доварилась, отбивные в духовке на полпути, плита выключена. А про лодочный мотор, пожалуйста, спросите у Артёма. Он вам всё расскажет. Особенно про то, где доставка.
В прихожей стало тихо. Люди переглядывались. Артём стоял в дверях кухни, красный, с открытым ртом, и в первый раз за всё время их знакомства не нашёл, что сказать.
— Вера, — выдавил он наконец. — Вера, ты что… Это же… Давай без сцен.
— Какие же сцены, Артём, — сказала Вера. — Я ухожу тихо. Ты же любишь, когда тихо.
Она взяла сумку и вышла. Дверь закрылась за ней мягко, не хлопнула. Это тоже было частью решения. Хлопать дверью она считала привилегией людей, которым есть что терять. А она, кажется, ничего уже не теряла.
У подъезда она столкнулась с соседкой с пятого этажа, Тамарой Ивановной, которая всегда знала, у кого что происходит, раньше, чем сами жильцы. Тамара Ивановна смотрела на поток мужчин с пакетами, тянувшийся к подъезду, как на уличное шествие.
— Вер, что это у вас? Праздник? Я уж думала, свадьба!
— Почти, Тамара Ивановна, — сказала Вера. — Артём принимает гостей. А я пошла отдыхать.
— Одна? И сумка?
— Одна, — согласилась Вера. — И сумка.
Во дворе дул холодный ветер, пахло мокрыми листьями и чьим-то костром. Вера дошла до остановки, села на скамейку и впервые за утро вдохнула полной грудью. Она засмеялась. Не истерично, а тихо, с удовольствием, как смеются над хорошим анекдотом, в котором ты сама оказалась главным героем.
Телефон в сумке зазвонил. «Артём». Она сбросила. Потом «Артём» ещё раз. Сбросила. Потом пришло сообщение от Игоря. «Вер, прости дурака. Ты правильно». Вера посмотрела на экран и ничего не ответила. Подошёл автобус, номер сорок два, с запотевшими окнами. Она села у окна.
Автобус тащился через район. За окном проплывали такие же, как её дом, девятиэтажки, окна с занавесками, балконы с лыжами и банками, и за каждым окном, думала Вера, кто-то сейчас режет оливье на чужих гостей. Она ехала мимо этих окон, как мимо длинной шеренги коллег по цеху, и впервые в жизни не чувствовала себя виноватой перед ними за то, что едет в другую сторону.
Ехала Вера на Заводскую, в пустую квартиру, где её ждали старый диван, чайник без накипи и голые стены. Ехала и считала, что нужно купить. Матрас, одеяло, подушку. Мыло. Занавеску в ванную. Список получился короткий, и в этом было что-то освобождающее. Все самые нужные вещи умещались на одной странице.
Заводская встретила её запахом закрытой квартиры, старого линолеума и чужих духов, которыми пользовалась прежняя жиличка. Вера открыла окно, постояла у батареи, потом сходила в соседний магазин и купила то, что собиралась. К девяти вечера на диване лежала подушка в новой наволочке, на плите стояла маленькая кастрюлька с гречкой, а в холодильнике, впервые за много лет, было ровно то, что она хотела есть сама. Сыр. Яблоки. Пакет кефира. Ни одного таза.
Позвонила дочь. По субботам они обычно болтали минут сорок о всякой всячине, но сегодня Алёна позвонила на час раньше, потому что ей успел позвонить отец.
— Мам, ты где? Папа мне такое наговорил. Что ты ушла, что ты с ума сошла, что гости голодные, что бабушка плачет.
— Бабушка плачет? — переспросила Вера. — Людмила Семёновна? Это событие. Я за тридцать пять лет такого не видела.
— Мам, не смешно. Ты в порядке?
— Я в порядке, Алёнушка. Я на Заводской, у тёти Шуры. Купила подушку. Ела гречку. Я в полном порядке.
— А что случилось-то? Что он такого сделал?
— Ничего особенного, — сказала Вера. — Купил лодочный мотор. На деньги, которые собрали на шашлыки. А мясо купил на мои. Расскажу при встрече, по телефону длинно получится.
В трубке помолчали.
— Мам, — сказала Алёна наконец, и Вера услышала, что дочь улыбается. — Я на Новый год к тебе прилечу, если билеты найду. Ты не против?
В воскресенье она проснулась в шесть, как привыкла, и минуту лежала, ожидая, что вот сейчас кто-то потребует завтрак. Никто не потребовал. Тогда она встала, заварила чай и села у окна. За окном качался тополь, на ветке сидела ворона и разглядывала Веру с неодобрением, будто тоже хотела что-то спросить про оливье.
Телефон за ночь набрал сорок одно сообщение. Она прочла их все, подряд, сидя с чашкой, как читают чужую ведомость. Сначала Артём писал «Вера, возьми трубку». Потом «Мама плачет, имей совесть». Потом «Ты что себе позволяешь при людях». Потом «Ну ладно, я не обижаюсь, возвращайся». Последнее пришло в три ночи и было короче всех. «Карта не работает, это ошибка?» Вера допила чай и положила телефон экраном вниз. Ошибки здесь не было. Была, пожалуй, первая за много лет верная запись.
Игорь позвонил в понедельник днём. Вера сдавала квартальный отчёт и хотела не отвечать, но потом передумала.
— Вер, это я. Только не бросай трубку. Я просто рассказать.
— Рассказывай. У меня десять минут.
— Короче, как ты ушла, все сначала молчали. Серёга первым спросил про мотор. Артём стал мямлить. Тут я не выдержал и сказал про доставку. Я человек честный, врать не умею. И понеслось.
— И что понеслось?
— Доставка, понятное дело, не приехала, потому что её и не заказывали. «Золотой карась», знаешь, что это? Пельменная через дорогу от базы. Она вообще ничего не возит. Тридцать человек сидят голодные, мангал в гараже, угля нет. Серёга за углём ездил, Колька на рынок бегал за мясом, уже человеческим, на свои. Сели в шесть вечера. До этого закусывали твоими огурцами, которые в кладовке нашли.
— А Людмила Семёновна?
— О, это отдельная серия. Картошку чистила, сорок минут, на табуретке, в перчатках. И всё жаловалась на давление. Артём ей, мол, мама, ты же сама помогать хотела. А она ему, я командовала, а не работала. Ты представляешь?
— А духовка?
— Духовка, — Игорь вздохнул. — Противень с жиром ты бросила, всё застыло. Людмила Семёновна велела, чтобы к вечеру блестело. До ночи драил. Мужики мимо проходят, а он там по пояс внутри, как водолаз.
— А на базе что? — спросила Вера и сама удивилась, что ей интересно.
— На базе его теперь зовут Картошечка. Серёга придумал. Тот самый, домашняя картошечка. Артём утром зашёл в раздевалку, а ему хором, мол, Картошечка, мотор заводи. Он на меня теперь не смотрит.
— Мотор вернул?
— Куда там. В магазине сказали, без упаковки и гарантии не примут. Стоит в гараже под брезентом, и мужики по одному ходят смотреть, как в музей. Деньги людям обещал отдать частями. Посмотрим.
— И карту твою пробовал. Серёга с ним за углём ездил, всё видел. Приложил на кассе, а ему «отклонена». Очередь вздохнула. Серёга спросил на весь магазин, это жена заблокировала? Артём сделал вид, что не слышит.
— Вер, — Игорь замялся, — а ты вернёшься?
— Игорь, у меня отчёт, — сказала Вера и нажала отбой.
Положив трубку, Вера сидела и прислушивалась к себе. Должно было быть злорадство. Его не было. Было странное, лёгкое, почти домашнее чувство, как после генеральной уборки, когда вынесено всё лишнее и в комнате вдруг оказалось место для ходьбы.
К декабрю квартира на Заводской перестала быть тёткиной. Вера содрала с кухни жёлтые обои в подсолнухах, потратила три выходных на покраску и теперь жила в стенах цвета тёплого молока. Купила тёмно-зелёное кресло, о котором мечтала лет двадцать, и поставила его у окна, чтобы видеть тополь. Повесила шторы, которые выбирала сама, без чьих-либо вздохов про «дорого» и «зачем». Завела на подоконнике герань, потому что в двенадцатом часу ночи герани не требуют ужина. Самостоятельная жизнь оказалась делом хлопотным и смешным, и Вера втянулась в неё, как втягиваются в новую работу, где ты сама себе и директор, и уборщица.
Главным бухгалтером она оставалась, и на работе всё осталось по-прежнему, разве что Нина Павловна из отдела кадров стала заходить к ней на чай с особым выражением лица. Нина была на пять лет старше, дважды разведена и обожала жизненные разговоры.
— Ну что, Верочка, не жалеешь? — спрашивала она, размешивая сахар. — Развод в зрелом возрасте, люди смотрят, дети, внуки.
— Жалею, Нина, — отвечала Вера. — Что раньше не купила себе кресло. Остальное пока не жалею.
Артём звонил первые две недели, с работы, с материнского телефона, с соседского. Людмила Семёновна один раз позвонила тоже и продиктовала рецепт заливного. Вера поняла, что это был способ сказать «возвращайся», и положила трубку, не дослушав. Потом она заблокировала все эти номера, и в телефоне стало так тихо, что она по привычке проверяла, не села ли батарея.
В начале декабря Вера подала на развод. Сделала это без драмы, как сдают квартальный отчёт. Несовершеннолетних детей нет, делить, по правде, почти нечего, кроме панельной двушки, записанной на двоих. С квартирой предстояло повозиться, потому что Артём через общих знакомых передавал, что никуда не уйдёт и мать не бросит. Вера выслушала это спокойно. Она прочитала в интернете про развод в зрелом возрасте, про пошлину, про сроки, и написала заявление за один вечер.
Странно было другое. Вера ждала, что станет плохо. Что по ночам будет сниться Артём, или та самая кухня, или гора посуды. Не снилось. Снились какие-то поля, большие, незнакомые, и в них она шла босиком, никуда не торопясь. Проснувшись, она лежала и пыталась вспомнить, что в этих снах было такое хорошее. Не вспоминалось. Просто никто ничего не требовал.
Бывало и по-другому. По вечерам, часов в семь, когда в доме напротив зажигались окна и пахло чужими ужинами, у неё что-то сжималось под рёбрами. Тридцать пять лет в это время она стояла у плиты. Руки сами тянулись к луку и кастрюлям, и она ловила себя на том, что стоит посреди кухни без дела, как школьница, забывшая сменку. Вера не обманывала себя. Свобода пахла не только геранью. Она пахла ещё и пустотой в холодильнике, и тишиной после десяти вечера, и мелочами, которые раньше делал кто-то другой. Лампочки, например. Лампочку в коридоре она ввернула сама, на табуретке, и чуть не упала, и очень собой гордилась.
Иногда вечерами она читала то, что раньше пролистывала. Про личные границы, про психологию отношений, про женскую мудрость, которая в половине статей оказывалась умением молчать. Читала без злости, находя себя по кусочкам, как в разбитом зеркале, где каждый осколок показывает то локоть, то глаз, то фартук. Про финансовый обман в семье писали сухо, с цифрами и юристами. Про то, как пахнет кухня в минуту, когда ты в последний раз выключаешь плиту, не писали нигде. Это ей пришлось выяснять самой.
В магазине у кассы она неожиданно столкнулась со свекровью. Людмила Семёновна стояла в очереди с палкой, с тележкой, в которой лежали одинокий батон и пакет кефира, и выглядела меньше, чем помнилось.
— Верочка, — сказала она, не здороваясь. — Что ж ты творишь? Он у меня на булочках сидит.
— Здравствуйте, Людмила Семёновна. Как ваше давление?
— Давление моё при мне, куда оно денется. — Свекровь поджала губы, помолчала, потом неожиданно спросила потише. — А ты хоть ешь нормально?
— Ем, — удивилась Вера. — Вполне.
— Ну и хорошо, — буркнула Людмила Семёновна и отвернулась к кассе. — Заливное я, между прочим, в тот день сама сделала. Не вышло.
Вера хотела ответить что-нибудь тёплое и не нашла. Расплатилась и пошла к выходу, а за спиной, как всегда, слышался властный голос, на этот раз требовавший у кассирши пакет побольше.
Первое заседание суда назначили на январь. Артём не ответил ни на одно письмо, зато Серёга по секрету передал через Игоря, что Артём уже две недели ходит на работу с видом человека, потерявшего ключи от собственной жизни, а Людмила Семёновна переехала к нему окончательно и теперь командует не по субботам, а круглосуточно.
Декабрь для главного бухгалтера месяц особый. Весь год расходится на проводки, акты и ведомости, а в последние дни, как нарочно, все вспоминают, что им срочно что-то оформить. Вера приходила домой в девятом часу, и всё равно находила силы на оливье. Не из долга. Из удовольствия, которое она заново училась отличать от долга. Разница, оказывается, ощущалась даже в пальцах. Нож шёл иначе.
Двадцать девятого декабря Вера резала оливье. Не таз, а аккуратную стеклянную миску на двоих, потому что Алёна обещала прилететь тридцатого, если успеет с билетами. Картошка, морковь, яйца, колбаса, горошек. Огурцы она купила в магазине и сердито думала, что покупные никогда не будут её огурцами, тех самых, что остались в кладовке на лоджии. Четыре банки, с чесноком и смородиновым листом. Две других, как рассказал Игорь, ушли на общее дело. Жалко было, глупо, но жалко.
Телефон зазвонил, когда она сыпала горошек. Номер высветился незнакомый, с каким-то нелепым количеством семёрок. Вера хотела не брать, но в декабре в бухгалтерии звонят отовсюду, налоговая, банк, поставщики, и она привычно ответила.
— Слушаю вас.
— Вер, это я. Только трубку не бросай.
— Артём. Здравствуй. С какого ты номера?
— С чужого. Мой у тебя, я знаю, в чёрном списке. Ну и ладно. Вера, у меня серьёзный разговор. Мать слегла.
— Что с ней? — спросила Вера. Спросила честно, потому что восемьдесят два года это восемьдесят два года.
— Давление. Скачет. Врач приходил, сказал, покой нужен. А какой покой, когда дома шаром покати? Холодильник пустой, Вер. Я на бутербродах сижу уже вторую неделю. Мать говорит, что без тебя хоть в больницу ложись.
— Сочувствую, — сказала Вера. — Врача вызывали? Лекарства есть?
— Всё есть, лекарства есть. Дело не в этом. — Артём откашлялся, и она услышала, как он выпрямляется, как человек, вставший у памятника. — Вера, я долго думал. Я всё понял. Ты погорячилась, с женщинами это бывает, возраст, нервы. Я на тебя не в обиде. Я тебя прощаю.
— Прощаешь? — переспросила Вера. Она положила нож на доску, потому что смех уже поднимался, как вода в кастрюле, и с ножом в руке смеяться было неразумно.
— Ну да. Я человек великодушный, ты же знаешь. Так вот, дело такое. Приезжай домой. Привези чего-нибудь поесть, мясо там, суп. И огурцов, обязательно твоих, солёных. Мать без них не ест. Я знаю, в кладовке на лоджии четыре банки осталось. Я считал. Мы это дело замнём, никто ничего не вспомнит.
И тут Вера рассмеялась. Не зло, не торжествующе, а так, как смеются, когда находят очки, которые полдня искали, а они всё время сидели на носу. Смеялась долго, с удовольствием, держась за столешницу. На том конце провода повисла обиженная пауза.
— Чего ты смеёшься? — раздражённо спросил Артём. — Я с тобой серьёзно.
— Извини, Артём. Это нервное, — сказала Вера, вытирая глаза. — Значит, так. Мясо и суп ты сможешь купить сам. Сегодня в «Семицветике» пельмени по акции, тридцать процентов скидка, очень приличные, с говядиной. Купи, свари и ешь. На свои.
— Вера! Ты надо мной смеёшься? Я тебе говорю, мать больная!
— Скорую вызови, если плохо. Номер ты знаешь. А огурцы, Артём, не трогай. Я их солила.
— Я тебя прощаю! Ты понимаешь, что я…
— Спасибо, — сказала Вера. — Я тебя пока нет. С наступающим.
Она нажала отбой, нашла в журнале незнакомый номер с семёрками и заблокировала. Рука сделала это сама, быстро и аккуратно, как жмут на нужную кнопку лифта.
Миска с оливье стояла на столе, и в ней блестел горошек. Вера смотрела на неё и ждала, что сейчас накатит. Обида, жалость, а то и злость. Не накатило. Было немного грустно, как бывает, когда закрывается давно знакомая лавка, где тебя, в общем-то, всегда обсчитывали, но где знали по имени. Она подошла к окну. Во дворе мальчишки лепили снеговика с картофелиной вместо носа, и Вера поймала себя на том, что смотрит на эту картофелину с уважением.
Алёна позвонила в тот же вечер, по видеосвязи, и лицо её заняло весь экран, румяное, усталое, с карандашом в волосах, как всегда после работы.
— Мам, а ты чего светишься?
— Я не свечусь, я оливье режу.
— Нет, светишься. Что-то случилось?
— Папа звонил.
— Мне он тоже названивал. Просил, чтобы я на тебя повлияла. Говорит, мать больная, а ты «не в себе». Это цитата.
— А ты что?
— Сказала, что повлиять я могу только на пилота самолёта, на котором прилечу. Мам, он тебя что, простил?
— Так он сказал. Благородно. С высоты.
— А ты?
— Посоветовала ему пельмени по акции. Только на свои.
— Мама! — Алёна захохотала так, что на экране задрожала её чашка. — Моя мама! Это же надо в рамочку и на стенку!
— Ты не смейся, мне было непросто, — сказала Вера и сама улыбнулась. — Я полчаса потом сидела и смотрела в стену.
— Жалко его? — спросила Алёна уже тише.
— Немножко. Как жалко старый чайник. Выбросить надо, а он тридцать пять лет свистел.
— Мам, а ты не думаешь вернуться? Только скажи честно.
Вера отложила нож. За окном качалась тёмная ветка тополя, и по стеклу ползла оранжевая полоса от фонаря.
— Иногда думаю, — призналась она. — Про кладовку. Там четыре банки огурцов остались. Жалко, если пропадут.
— Мам, я прилечу тридцатого, билет уже есть, и мы поедем за твоими банками вдвоём, на такси. Хорошо?
— А если он там будет? — спросила Вера. — Дома, с мамой, с давлением?
— Тогда скажем, что приехала доставка, — подмигнула Алёна. — Настоящая. Не из «Золотого карася».
