Анне было двадцать два, когда она выходила замуж за Петра.
Свадьбу играли скромно — в доме жениха, в деревне на берегу большой реки. Столы составили из досок, накрыли простынями. Гости пели, плясали, били посуду — на счастье. А под утро, когда все разошлись, свекровь — сухая, строгая женщина с седым пучком на затылке — отозвала Анну в сторону.
— Слушай меня, — сказала она. — Запомни одно. Самое главное. Никогда не ложись спать в ссоре. Что бы ни случилось. Как бы ни кипело. Хоть до утра сидите, хоть зубами скрипите — но помиритесь до того, как лечь в постель.
— Почему? — спросила Анна.
— Потому что утро в ссоре — это яд. Один раз ляжешь — второй раз ляжешь. А потом привыкнешь. И перестанешь мириться. И всё. Нет семьи.
Анна кивнула. Запомнила.
И вот уже шестьдесят лет она держала это правило железно.
Пётр был плотником. Руки — золотые. Характер — огонь. Вспыхивал быстро. Мог накричать, мог дверью хлопнуть, мог уйти в сарай и сидеть там дотемна. Но никогда — никогда — не ложился спать, пока они не помирятся.
Первая большая ссора случилась через год после свадьбы. Из-за какой-то ерунды — кажется, из-за денег. Анна хотела купить отрез на платье, а Пётр сказал — не на что. Она обиделась. Он вспылил. Накричал. Она — в слёзы. Он — в сарай.
Сидела на кухне. Темно. Керосиновая лампа чадила. За окном — ноябрь, мокрый снег. Анна думала: «Всё. Конец. Не сошлись характерами. Зря я за него вышла».
Он вернулся в первом часу ночи. Встал на пороге. Долго мялся. Потом сказал:
— Ань, я это… Я неправ.
Она молчала.
— Ну, Ань… Ну хочешь — платье купим. Я вон председателю скажу — аванс даст. Я отработаю.
— Да не в платье дело, — сказала она тихо. — Дело в том, что ты кричишь.
— Я не буду. Я постараюсь.
— Постараешься?
— Постараюсь.
Она посмотрела на него — огромного, в фуфайке, с мокрыми от снега волосами. И улыбнулась.
— Иди сюда.
Он сел рядом. Обнял. Так и сидели до рассвета.
И так — шестьдесят лет.
Случалось разное.
Когда родился первенец, Петра не было дома — работал в лесу, на делянке. Анна рожала одна, с соседкой. Пётр пришёл через три дня, уставший, грязный. Анна лежала с младенцем. Он глянул — и заплакал.
— Прости, — сказал. — Прости, что не был.
— Ты здесь, — ответила она. — Ты сейчас здесь. Этого довольно.
Когда умер младший сын — шести лет, от менингита, — они едва не сошли с ума. Анна лежала лицом к стене и молчала неделями. Пётр ходил сам не свой. Похудел. Почернел. Однажды ночью — глухой, февральской — он сел рядом с ней на кровать и сказал:
— Ань, давай… давай хотя бы поплачем вместе.
Она повернулась. Посмотрела. И разревелась — впервые после похорон. Он держал её. И они проплакали до утра. Но утром встали и пошли — жить дальше.
Когда Пётр запил — а было и такое, — Анна не пилила, не кричала. Она просто ложилась спать, повернувшись к стене. И он, как бы пьян ни был, лез мириться.
— Ань, ну я это… Я больше не буду. Ну Ань…
— От тебя перегаром несёт.
— Я завтра… Я брошу.
— Врёшь.
— Ей-богу. Вот те крест.
И бросал. До следующего раза — но следующий раз случался всё реже. А потом и вовсе сошёл на нет.
Дети выросли. Разъехались. Пятеро — кто в город, кто в соседний район, кто и вовсе на север, на нефтяные. Дом опустел.
Они остались вдвоём.
В восемьдесят два Анна начала сдавать.
Сначала — слабость. Быстро уставала. Потом — одышка. Потом — боли в груди. Фельдшер в деревне сказал — сердце. Повезли в районную больницу. Положили в кардиологию.
Пётр приезжал каждый день. Два часа на автобусе — туда. Столько же — обратно. Вставал в пять утра. Топил печь. Кормил кошку. Шёл на остановку. К восьми был в больнице. Сидел у Анниной койки до вечера. Потом — обратно.
Врачи удивлялись. Сёстры жалели. Анна сердилась.
— Петь, ну куда ты каждый день? Устанешь ведь.
— А я что, дома сидеть буду? Там без тебя — пусто.
— Пусто ему. Вон кошка есть.
— Кошка — это не ты.
Она улыбалась, но в глазах была тревога. Она видела, как он осунулся. Как дрожат руки. Как он забывает слова. И боялась — за него. Не за себя.
Ссора случилась на пятый день её пребывания в больнице.
Пётр приехал, как обычно. Привёз яблок — мелких, зимних, сморщенных, но Анна такие любила. Сел на стул у койки. Развернул кулёк.
— Вот. Ешь.
— Петь, — сказала она. — Я хочу с тобой поговорить.
— Ну, говори.
— Ты не приезжай больше.
Он перестал разворачивать кулёк.
— Чего?
— Не приезжай. Ты старый. Ты устаёшь. Автобус — холодный, зима на носу. А тебе за восемьдесят. Упадёшь где-нибудь — и всё. Я тебя прошу — сиди дома.
Он молчал. Потом сказал:
— Ты меня гонишь.
— Я тебя берегу.
— Гонишь.
— Петь…
— Шестьдесят лет вместе прожили, — сказал он, и голос его задрожал. — Шестьдесят лет! Я без тебя — ни дня. А ты мне сейчас говоришь: не приезжай. Сиди дома. А я не могу дома! Не могу! Ты понимаешь?
— Петь, ты послушай…
— Нет, это ты послушай! — он встал. Лицо покраснело. Седая щетина на подбородке топорщилась. — Я к ней каждый день как на работу! Я ради неё! А она — не приезжай! Гонит!
В палате наступила тишина. Соседка по койке — старушка с перевязанной головой — отвернулась к стене.
Анна смотрела на мужа. Глаза — серые, выцветшие, больные. И в них стояли слёзы.
— Я не гоню, — сказала она тихо. — Я тебя люблю. Поэтому прошу — не приезжай. Мне страшно за тебя. А за себя — нет.
Пётр хотел что-то сказать. Но махнул рукой, схватил шапку и вышел.
Хлопнула дверь.
Анна осталась лежать. Слёзы текли по щекам — молча, без всхлипов. В палате пахло лекарствами и старостью. За окном шёл снег.
Пётр выскочил из больницы. Сел на остановке. Холодно. Ветер. Начало ноября. Снег с дождём. Под ногами — слякоть. Автобус должен был прийти через двадцать минут.
Он сидел и злился. На неё. На себя. На снег. На всё.
«Как она не понимает? Я без неё не могу. Я всю жизнь с ней. Все шестьдесят лет. А она — не приезжай».
Двадцать минут прошли. Автобуса не было. Полчаса. Сорок минут. Пётр начал замерзать.
Подошла какая-то женщина. Спросила:
— Дед, ты на деревенский ждёшь?
— На него.
— Так его сегодня не будет. Сломался. Водитель сказал — до завтра.
Женщина ушла. Пётр остался один.
До деревни — сорок километров. Пешком не дойти. Денег на такси нет. Можно переночевать на вокзале. Или попроситься к кому-нибудь. Но он уже знал — он не уснёт.
Потому что правило.
Шестьдесят лет. Ни разу.
Он сидел и смотрел на дорогу. Тёмную. Пустую. Снег сыпал всё гуще. И вдруг — он сам не понял, как это вышло, — из глаз потекли слёзы. Он плакал и сам себе удивлялся. Старый дурак. Чего ревёшь.
— Не могу, — сказал он вслух. — Не могу в ссоре.
И встал.
И пошёл.
До больницы было три километра. Через райцентр. Мимо гаражей. Мимо закрытого рынка. Мимо пустыря, где когда-то был парк, а теперь торчали одни пни.
Пётр шёл, и снег хлестал в лицо. Ветер пробирал до костей. Под ногами хлюпала слякоть. Сапоги промокли. Шапка обледенела. А он шёл. Старый. Упрямый. И в голове билось одно:
«Только бы она не спала. Только бы не спала».
Он дошёл до больницы. Поднялся на второй этаж. Дверь в отделение была закрыта изнутри. Он постучал. Долго. Упорно.
Вышла санитарка — полная, заспанная, в несвежем халате.
— Дед, ты чего? Приём кончился. Приходи завтра.
— Пустите.
— Не положено.
— Пустите, — повторил он. — Мне надо. У нас правило.
— Какое ещё правило?
— Никогда не ложиться спать в ссоре.
Санитарка посмотрела на него — на мокрую шапку, на красные замёрзшие руки, на глаза, в которых стояли слёзы и упрямство. И отступила.
— Ладно. Только тихо. И недолго.
Он вошёл.
В палате было темно. Только ночник горел у стойки медсестры. Соседка похрапывала. Анна лежала — глаза открыты. Не спала.
— Пришёл, — сказала она. И не спрашивала. Утверждала.
— Пришёл.
— Автобус-то был?
— Не было.
— А ты как?
— Пешком.
Она вздохнула. Долго молчала. Потом сказала:
— Садись. Чего стоишь.
Он сел на стул. Снял шапку. Мокрые седые волосы стояли дыбом.
— Ань, прости, — сказал он. — Я дурак. Ты права. Ты про меня беспокоишься. А я — как бык. Только о себе.
— И ты прости, — сказала она. — Я тоже не должна была. Я же знаю — ты без меня не можешь. Я знаю. Просто страшно.
— Мне тоже страшно.
Они замолчали. Он взял её руку — сухую, с синими жилками, с обручальным кольцом на безымянном пальце. Кольцо болталось — Анна похудела.
— А помнишь, — сказала она вдруг, — как ты меня на руках через лужу нёс? На первом свидании.
— Помню. Ты ещё сказала: «Уронишь».
— А ты: «Не уроню».
— Я и сейчас не уроню.
Она улыбнулась. И он улыбнулся тоже. Морщинистое лицо осветилось чем-то давним, молодым.
— А помнишь, как Витька родился? — спросил он.
— Помню. Ты опоздал.
— Я с делянки бежал. Двадцать километров. Бегом.
— Ты всегда бежал, — сказала она. — Всю жизнь.
— К тебе.
Она сжала его пальцы — слабо, совсем слабо.
— Петь, я устала.
— Я знаю. Ты поспи.
— А ты?
— А я тут посижу. Я никуда.
— Не уходи.
— Не уйду.
— Мы же помирились?
— Помирились. Всё хорошо.
Она закрыла глаза. Дышала тихо. Ровно. Он держал её руку. Смотрел на спящую. Шестьдесят лет. Шестьдесят.
В четыре часа утра она вздохнула — глубоко, как перед прыжком. И затихла.
Пётр это услышал. Понял. Но продолжал сидеть. Так же. Держал руку — уже остывающую. И молчал.
Её похоронили на деревенском кладбище. На высоком берегу реки. День был солнечный. Морозный. Снег скрипел под ногами. Приехали дети. Внуки. Соседи. Много людей — Анну любили.
Пётр стоял у гроба. Прямой. В старом пальто. С непокрытой головой. Седые волосы развевались на ветру. Он не плакал — уже выплакал.
Когда гроб опустили и стали бросать землю, он сказал — негромко, но отчётливо, так, что услышали все:
— Мы помирились. Она не могла уйти, пока мы в ссоре. Правило.
И бросил горсть земли.
Он прожил ещё два года.
Дети предлагали переехать в город — отказался. «Тут она, — сказал. — Рядом. Зачем мне город?»
Каждый день ходил на кладбище. Сидел на лавочке. Разговаривал. Иногда — смеялся. Иногда — молчал. А под вечер возвращался домой.
Умер Пётр в тот же день, что и Анна, — два года спустя. Четвёртого ноября. Тихо. Во сне. Соседка зашла — он лежал на кровати, лицо спокойное. На тумбочке — Аннина фотография. И записка. Всего два слова:
«Я иду».
В деревне о них до сих пор рассказывают. И когда молодые ссорятся, кто-нибудь из стариков обязательно скажет:
— А вы про Петра с Анной слыхали? У них правило было: никогда не ложиться спать в ссоре. Шестьдесят лет. Ни разу. Даже в последнюю ночь.
И молодые замолкают. Думают.
И иногда — мирятся.
