Кате позвонили в пятницу вечером.
Она как раз выходила из офиса. Смена закончилась. Голова гудела от цифр, отчётов, бесконечных таблиц. Хотелось одного — добраться до квартиры, снять туфли, лечь.
Телефон зазвонил. Номер незнакомый. Код — оттуда. Из республики. Из дома.
— Алло?
— Катя? Это тётя Нина. Соседка дедова. Ты это… Приезжай. Дедушка твой умер.
Она остановилась посреди улицы. Люди обтекали её с двух сторон. Кто-то толкнул плечом. Она не заметила.
— Как — умер? Когда?
— Вчера ночью. Во сне. Тихо.
Трубка замолчала. Катя стояла. Смотрела на серый московский асфальт. И не плакала. Пока не плакала.
— Похороны когда?
— Во вторник. Успеешь.
— Я приеду.
Она нажала отбой. И только тут заметила, что дрожат руки.
Дед.
Егор Степанович.
Ей было шесть, когда родители погибли в аварии. Мать и отец — оба сразу. Грузовик на трассе. Гололёд. И она осталась одна.
Дед приехал через сутки. Сел перед ней на корточки — огромный, в замасленной фуфайке, с заскорузлыми ладонями. Сказал:
— Ну что, Катюха. Будем жить.
И она стала жить. У него. В деревне. В деревянном доме на берегу.
Он поднимал её один. Пенсия, огород, рыба. Каждое утро — стакан парного молока и кусок чёрного хлеба. Каждый вечер — сказка. Не по книжке — свои, дедовы. Про медведя, который воровал мёд. Про щуку, которая утащила удочку. Про войну, где дед — он правда воевал — потерял двух товарищей, но сам выжил.
Она выросла. Школа с медалью. Институт в Москве. Потом — работа. Карьера. Съёмная квартира на окраине. Кредит за телефон. Абонемент в фитнес.
И с каждым годом деревня становилась всё дальше.
Сначала она приезжала каждое лето. Потом — через год. Потом — на Новый год. Потом — только звонила. А последние пять лет — только открытки. На день рождения. На Девятое мая.
Дед не жаловался. Только однажды, года три назад, сказал в трубку — тихо, как будто между прочим:
— Катюха, ты б приехала. Я баню истоплю.
— Дед, ну ты чего. Работа. Отчёты. Никак.
— Ну работай. Работай.
И положил трубку.
А она не приехала.
И вот теперь — билет в один конец. Чёрный платок. И чувство, от которого никуда не деться.
Вина.
Глухая. Тяжёлая. Как камень.
Она ехала двое суток. Поезд до областного центра. Потом автобус. Потом — попутка.
За окном проплывали леса. Бесконечные. Густые. Северные. Ели стояли как стена — тёмные, молчаливые. Иногда лес расступался, и открывалась река — широкая, спокойная, в низких берегах. Потом опять лес.
Катя смотрела в окно и вспоминала.
Как дед учил её косить. Она была мелкая — коса выше неё. А он смеялся: «Ничего, Катюха. Вырастешь — вспомнишь».
Как он вёз её в школу на санях — старая кобыла, дедова ровесница, брела по снегу, а дед пел песни. Военные. Про «Катюшу». Про «Землянку».
Как однажды, когда она разбила коленку, он нёс её до фельдшера три километра на руках. И всю дорогу говорил: «Терпи, Катюха. Терпи. Мы с тобой сильные».
И как в прошлый свой приезд — пять лет назад — она всё время смотрела в телефон. Дед сидел рядом. Молчал. Ждал. А она отвечала на рабочие письма. И не заметила, как он ушёл спать.
Теперь не заметить было нельзя.
Он умер.
И она не успела.
Автобус остановился у поворота. Дальше — пешком. Три километра через поле.
Катя шла. Чёрный платок развевался на ветру. Дорожная сумка оттягивала плечо. В другой руке — пакет с гостинцами, которые она покупала впопыхах на вокзале. Конфеты. Печенье. Что-то ещё. Глупые гостинцы — для живого человека, не для покойника. Но она не подумала.
Деревня показалась из-за пригорка. Редкие дома. Старые лиственницы. Над одной крышей — дым.
«Топят. К поминкам готовятся», — подумала она.
И тут что-то сжалось в груди.
Дедов дом стоял на краю деревни. Большой. Бревенчатый. С резными наличниками — дед сам вырезал, ещё молодым. С синими ставнями. С черёмухой у крыльца.
И дым шёл из трубы.
Она подошла ближе. Калитка была открыта. Во дворе — ни души. Только куры копошились в пыли.
«Почему куры?» — мелькнула мысль. — «Если дед умер… кто их кормит?»
И тут она увидела его.
Дед сидел на крыльце.
Живой.
В старой клетчатой рубахе. В ватных штанах. В подшитых валенках. На коленях — миска с картошкой. В руке — нож.
Он чистил картошку.
Увидел Катю. Отложил нож. Прищурился.
— О, — сказал он. — Явилась.
Катя остановилась как вкопанная. Сумка выпала из рук. Пакет с гостинцами — тоже. Конфеты рассыпались по земле.
— Дед… — прошептала она. — Ты… ты…
— Живой, — сказал он. — Живой я, Катюха. А ты что думала — помер?
Она стояла. Не могла поверить. Смотрела на него — на его лицо, на его руки, на эту дурацкую картошку. И не понимала: плакать или кричать.
— Но мне позвонили… Тётя Нина сказала…
— А, Нинка. — Дед усмехнулся. — Это я её попросил.
— Что?!
— Попросил, говорю. Позвони, говорю, Катьке. Скажи — дед помер.
— Зачем?!
Дед положил нож. Встал. Отряхнул колени. Посмотрел на неё — долго. Спокойно.
— А ты как думаешь — зачем?
Она молчала.
— Пять лет, Катюха. Пять лет ты не ездила. Я тебе звонил — ты занята. Я тебя ждал — ты не приезжала. Я уж думал: наверное, только на похороны и соберётся.
Он замолчал. Потом добавил:
— Ну вот. Собралась.
Катя стояла посреди двора. Чёрный платок сполз на плечи. Ветер трепал волосы. По лицу текли слёзы — сами, она их даже не чувствовала.
— Дед… — голос дрожал. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Я ехала двое суток! Я… я думала — тебя нет! Я… — она задохнулась.
— А я думал — тебя нет, — сказал он. — Каждый день думал. Просыпаюсь — нету. Ложусь — нету. День рождения — открытка. Новый год — открытка. А живой внучки — нету.
Он стоял. Смотрел на неё. И в глазах — не злость. Не обида. Что-то другое. Горькое.
— Ты пойми, Катюха. Я не в укор тебе. Жизнь у тебя. Работа. Город. Это я понимаю. Но я старый. Мне восемьдесят первый пошёл. Я не знаю — сколько мне ещё. Может, год. Может, месяц. И я хотел… я просто хотел тебя увидеть.
— Но почему так?! — крикнула она. — Почему нельзя было просто позвонить? Просто сказать: «Катя, приедь»?
— А ты б приехала?
Она открыла рот. И закрыла.
— Вот то-то и оно, — сказал дед. — Не приехала бы. Отчёты. Работа. Никак.
Она молчала. Потому что он был прав. Если бы он просто позвонил и попросил — она бы сказала: «Дед, ну сейчас никак. Может, летом». И положила бы трубку. И забыла. До следующей открытки.
— Я просто посмотреть хотел, — сказал он тихо. — Приедешь ли. На похороны — приехала бы? Приехала. А просто так — нет.
Она стояла. Плакала. И не могла ничего ответить.
Он подошёл. Взял её за плечи. Огромные руки. Тёплые. Живые.
— Ладно, — сказал он. — Чего ревёшь. Живой я. Живой. Вон — картошку чищу. Ухи хочешь? Я окуня поймал.
И она уткнулась ему в грудь. И заревела — в голос, как в детстве.
Они сидели на кухне. Ели уху. Пили чай с мятой. За окном темнело. Топилась печь. Потрескивали дрова.
Дед рассказывал новости. Кто умер. Кто родился. Где медведь вышел к людям. Как в прошлом году щука утащила удочку — новую, купленную в райцентре, — и дед за ней гонялся на лодке полдня, но так и не догнал.
Катя слушала. Смотрела на него. И вдруг увидела то, чего не замечала раньше — или не хотела замечать.
Он постарел.
Сильно.
Руки дрожали — когда держал ложку, когда наливал чай. Спина сгорбилась. Волосы — совсем белые, редкие. Под глазами — тёмные круги. Ходил он медленно, чуть приволакивая левую ногу.
И она поняла: он правда скоро умрёт. Может, через год. Может, через месяц. Может, завтра. Никто не знает.
Но сейчас — он здесь. Живой.
— Дед, — сказала она. — А если бы я не приехала?
Он усмехнулся.
— Я знал, что приедешь.
— Откуда?
— А ты моя внучка. Моя кровь. Позвонила бы Нина, сказала: «Дед помер» — ты бы сорвалась. Ты хорошая. Просто занятая.
Она опустила глаза.
— Прости меня, — сказала она. — Прости, что не приезжала.
— А чего прощать. Жизнь.
— Нет. Не «жизнь». Я могла. Я просто… забывала. Всё время забывала.
— А теперь запомнила? — спросил он и хитро прищурился.
— Запомнила.
— Ну вот и хорошо. Значит, не зря я помирал.
Она засмеялась сквозь слёзы. И он засмеялся тоже.
Ночью Катя лежала на старой кровати — на той самой, где спала в детстве. Матрас был жёсткий. Одеяло — колючее. Пахло сушёными травами и старым деревом. И она вдруг поняла, что нигде — ни в своей московской квартире, ни в дорогих отелях, нигде — она не спала так хорошо, как здесь.
Скрипнула дверь. Дед заглянул.
— Спишь?
— Нет.
— Я тоже. Старики мало спят.
Он сел на край кровати. Помолчал. Потом сказал:
— Ты не думай, Катюха. Я не со зла. Я не хотел тебя пугать. Просто… старый я. Глупый. Думал — если помру, хоть на похороны приедешь, увижу тебя. А потом думаю: а чего ждать-то? Дождусь — а меня уже и не будет. И тебя не увижу. Вот и придумал.
— Дед…
— Погоди. — Он поднял руку. — Ты не перебивай. Я вот что сказать хочу. Ты не вини себя. Поняла? Не вини. Я тебя вырастил не для того, чтобы ты в деревне сидела. Ты молодая. У тебя всё впереди. Города, работа, семья. Это правильно. Это — как должно быть.
— А ты?
— А я — своё прожил. И хорошо прожил. С тобой — хорошо. Ты главное, что у меня есть. Поняла?
Она кивнула. Слёзы текли опять.
— Так что, — сказал дед, поднимаясь, — никаких похорон. Я ещё лет десять собираюсь. Ты лучше на день рождения приедь. По-настоящему. С пирогом.
— Приеду.
— Честно?
— Честно.
— Ну спи. Завтра баню истоплю.
Он вышел. Закрыл дверь. А она лежала и смотрела в потолок. И думала.
Про то, как легко потерять человека. Про то, как трудно удержать. Про то, что звонок раз в неделю — это не «я тебя люблю». «Я тебя люблю» — это когда ты садишься в поезд и едешь. Через всю страну.
И не на похороны.
А просто так.
Она прожила у деда десять дней.
Они косили траву. Ловили рыбу. Чинили забор. Разбирали старые фотографии. Дед рассказывал про войну. Про то, как встретил бабушку. Про то, как растил Катю.
А потом она уехала.
Но теперь всё было по-другому.
Теперь она звонила каждые два дня. Присылала посылки — тёплые носки, лекарства, мёд. А через полгода приехала опять. С ноутбуком. Сказала: «Я могу работать удалённо. Давай я у тебя месяц поживу».
Дед тогда вышел на крыльцо. Сел. И — Катя это видела из окна — заплакал.
Впервые за много лет.
Но это были не горькие слёзы.
Это были слёзы человека, который наконец-то дождался.
