Первенцу Серёга радовался так, как не радуются ни наградам на заводе, ни новому мотоциклу в гараже. Тем более, что родился сын — крепкий, голосистый, с кулачками размером с грецкий орех. Наталья теперь сидела дома в декрете, утопая в пеленках и детском плаче, а Сергей приезжал с работы обедать домой.
В заводскую столовую он перестал ходить принципиально. А здесь, за выкрашенными голубой краской воротами частного дома, его ждала семья. Ему хотелось повидать жену и малыша-сынка даже днём, вдохнуть запах её волос, послушать, как мальчишка причмокивает во сне. Вот оно – счастье. Настоящее, осязаемое. Семья, любимая жена, которая смотрела на него снизу вверх влюбленными глазами, а теперь и сынок. Наследник.
Но малыш подрастал, и чем старше становился, тем меньше походил ни на отца, ни на мать. У Сергея были темные волосы, жесткие скулы и карие глаза — порода уральских рабочих. Наташка была русоволосой, курносой, мягкой. Мальчишка же вытянулся бледный, тонкокостный, с каким-то дерзким прищуром. Наталья смущалась на смешки подружек на детской площадке и беззлобные подковырки родни на воскресных застольях, но резко отвечала, прижимая сына к груди:
Сам на себя наш Сергей Сергеевич похож, отстаньте вы все… Характер отцовский прорезывается! Такой же волевой будет!
Сергей поначалу только посмеивался вместе со всеми. Ну мало ли? Генетика — наука тёмная. Но червячок сомнения уже начал точить дерево их благополучия.
К двум годам сынок стал очень походить на соседа Витьку — разбитного и похабного гуляку, бывшего ухажёра Наташки, который жил через два двора. Порода Витьки была видна не только в лице малыша — такие же резкие, хищные черты, тонкие губы и вечно насмешливый изгиб рта, — но и в цвете волос. Огненно-рыжих, медных, каких в роду ни у кого не водилось. Рыжина эта горела на солнце костром, притягивая взгляды.
Сергей стал хмуриться. Он больше не смеялся над шутками соседей. Приходил с завода злой, молча ужинал, глядя в стену, и всё чаще задерживался после смены «по пиву с мужиками». От него начало попахивать перегаром. И однажды в пылу ссоры, вспыхнувшей из-за пустяка, он прижал её к стенке в тесном коридоре. Его руки тряслись, дыхание было тяжелым, пропитанным табаком.
Что, сынка-то пригуляла, стерва? — прохрипел он ей прямо в лицо, обдавая запахом дешевого спирта. — Глаза разуй! На кого щенок похож?! Сознавайся…
Наташка побелела. Она рванулась из объятий мужа, пытаясь оттолкнуть его, но силы были неравны. Тогда она неожиданно обмякла, села прямо на пыльный коврик для обуви возле вешалки и расплакалась — горько, навзрыд, закрыв лицо руками. Муж всё понял. Тяжело выдохнул, словно получил удар под дых, отпустил рукав её халата и вышел из дома, хлопнув дверью.
Несколько дней он жил у товарища в общаге, пил водку, не приходил домой. Телефон отключил. Наташка, боясь продолжения скандала и страшной, грязной правды, которую придется вытаскивать на свет божий, не звала Серёгу обратно. Думала так: «Пусть перебесится. Если простит, то простит сердцем, навсегда забудет. А нет — так тому и быть, и поделом мне, дуре слабовольной».
Правда между тем имела свои истоки, уходящие в прошлое. Случилось это перед самой свадьбой Наташки. Они тогда вовсю готовились, выбирали кольца, спорили о меню. Сергей уехал на выходные помогать отцу перекрывать крышу сарая. Витька, отставной её кавалер, заглянул к Наташке по старой памяти — якобы вернуть кое-какие вещи. Дома никого не было. И он воспользовался случаем. Не силой, нет — нахрапом, пьяной настойчивостью, давя на жалость и старые чувства. Кричать девушка побоялась, чтобы соседи не услышали и не дали огласки позору. Да и стыдно было кричать. Она любила Сергея чистой, почти детской любовью и хотела за него замуж. Поэтому ничего никому не рассказала. Ни врачу в консультации, когда поняла, что беременна раньше срока, ни матери. Всё это время она таила свой грех в глубине души, замаливала его в церкви и молилась, чтобы никто ничего не узнал. Но грешок всплыл самым обычным образом — первенец был как две капли воды похож на рыжего Витьку.
… Сергей вернулся домой на пятый день. Хмурым, небритым, взъерошенным, от него несло табачным дымом и сыростью. Отчего Наташка сразу поняла, что он эти несколько дней крепко пил, но не буянил, а тихо глушил боль. Она затопила баню, нажарила картошки с салом, достала соленые огурцы. Накрыла на стол. Голодный Сергей молча поужинал. Потом взял чистое полотенце, окатился в бане тёплой водой, смывая липкую грязь и алкогольную муть, и вернулся в дом посвежевший, но всё такой же каменный. Он подошел к кроватке сынишки, стоявшей в углу спальни. Малыш спал, разметав по подушке свою предательскую рыжую челку. Сердце Натальи сжалось до боли, перехватило горло. Она замерла у печи, как львица, была готова к прыжку, чтобы защитить своего ребёнка любой ценой, пусть даже ценой собственной жизни или изгнания. Сейчас он скажет слово, бросит ребенка на пол или…
Но Сергей осторожно, двумя пальцами, поправил сбившееся одеяльце в кроватке мальчика. Посмотрел на сына долгим, тяжелым взглядом, потом перевел его на жену. В глазах не было ненависти — только выжженная дотла пустыня и бесконечная усталость.
Малец ни в чем не виноват, — сказал он глухо.
Голос сел от водки.
Как было, так и есть: я его своим считаю. И люблю. Поняла? Это мой сын. Кровь — дело десятое, главное — кто воспитывает. А ты запомни навсегда. Чтобы больше — никогда. Второго прощения тебе не будет. Шаг вправо, шаг влево — собираешь вещи и катишься к своему рыжему кобелю. Я тебя из-под земли достану и убью обоих. Ясно?
Наташка опустилась на стул, ноги её не держали. Слезы, которые она сдерживала пять дней, хлынули градом. Она закрыла рот рукой, чтобы не завыть в голос, и только мелко кивала. Когда Сергей вышел покурить на крыльцо, она полушёпотом, глотая слова, рассказала мужу всю правду о том случае и своём животном страхе потерять его, Сергея, свою единственную любовь и опору…
Супруги стояли на холодной кухне. Сергей докурил, бросил бычок в банку, вошел внутрь и сгреб жену в охапку. Прижал к своей широкой груди, давая выплакаться. Запах крепкого мужского пота и свежего дерева показался ей слаще любых духов.
Мы должны уехать, — наконец произнес он решение, которое зрело в нем эти дни. — К моей тётке, в Саратов. Далеко отсюда. Чтоб духу этого города не нюхать. Я обо всём договорился уже с ней. Несколько раз звонил. Она одинокая, старая, нас примет на первое время. А потом, дом продадим, там какое-никакое жильё купим. Заработаем. Руки у меня золотые, без дела не останусь. Но тут оставаться нам нельзя. Век хохотать будут за спиной. Жизни не дадут. Каждый алкаш пальцем тыкать станет.
Наташка всхлипнула ему в рубашку и согласно кивнула, положив голову на плечо мужа. Благодарность переполняла её настолько, что становилось трудно дышать. Прощение оказалось тяжелее наказания, но именно оно спасло её душу.
Собрались они быстро и легко. Вещей взяли минимум — одежду, детские игрушки, документы. Оставили сервант, диван, телевизор. Ключи Сергей отдал сестре Натальи.
Продашь, деньги перешлешь переводом, — буркнул он.
Через неделю старый рейсовый автобус увозил их прочь от родного поселка. Наташка смотрела в окно на уплывающие назад березы и плакала снова, но теперь это были слезы облегчения.
В Саратове обосновались сначала у гостеприимной, шумной тётушки Марии в её трешке на окраине, а после сняли однушку недалеко от неё. Женщина помогала нянчить Серёженьку, учила невестку местным рецептам пирогов и ругала современную молодежь. Через некоторое время удачно продался их дом — сестра постаралась, нашла покупателя среди своих. Денег хватило на покупку небольшого, но добротного домика с участком на окраине города. Супруги жили счастливо и дружно. Наташа была благодарна Сергею за прощение каждую секунду своей жизни и, главное – за ту безусловную, железную любовь к сыну. А Сергей в свою очередь никогда не напоминал ей того случая. Он очень любил малыша, носил на руках, подбрасывая к потолку, и часто играл с ним в машинки, забывая про усталость после двойной смены на местном заводе.
Вскоре Наташа родила дочку. Девочка родилась синюшная, маленькая, но закричала так звонко, что стекла задрожали. Назвали в честь матери Сергея — Валентиной. Когда медсестра впервые принесла сверток отцу, Сергей долго смотрел на крошечное личико. Потом медленно сел на краешек кровати рядом с женой. По его заросшей щеке скатилась крупная, прозрачная слеза.
Ну, Наташка, — прошептал он дрожащим голосом, бережно принимая дочь. — Родила ты мне мамашку мою, ни дать, ни взять… Копия Валентина Егоровна. Надо же, как бывает. Вот же подарок от Бога. Мамкиными глазами на меня смотрит! Вот спасибо…
Он вытирал слезу грубым рабочим кулаком, размазывая её по щетине, и свободной рукой обнимал жену за плечи. А Наташа была счастлива как никогда. Она лежала, смотрела на двух своих самых родных людей и понимала всей душой, какой добрый, великодушный и порядочный человек в мужья ей достался. Не всем такое выпадает в нашей суетной жизни. Это тоже был самый главный подарок судьбы, ради которого стоило пройти через ад собственного страха.
