Первый раз она это услышала в апреле, через сетку-рабицу, и даже не сразу поняла, что это про неё.
Свёкор стоял у забора с Лёнькой из тридцать четвёртого участка, оба в одинаковых линялых кепках, и говорил так, как говорят мужики, когда у них всё под контролем:
— У нас помидоры в этом году рано пойдут. Я «Ляну» посадил и вот эту, длинненькую, не вспомню название. У нас песок прогрелся, а у тебя низина, ты раньше мая и не суйся.
Ольга шла от машины с двумя пакетами и сначала подумала про Тамару Ивановну — ну, «у нас», муж и жена, нормально. Потом пересчитала. Тамара Ивановна на участок за три года приезжала раза четыре, и то посидеть на раскладушке под яблоней и пожаловаться, что тут воздух другой, не для её головы.
«У нас» — это был участок её бабушки. Шесть соток в СНТ «Заря», за Волгой, где к июлю от гнуса не спасает ни одна мазь, а укроп лезет сам, без спроса, как будто бабушка до сих пор им руководит.
Вечером дома Ольга сказала мужу, между делом, вытирая стол:
— Серёж, твой отец сегодня Лёньке рассказывал, что у нас помидоры рано.
— И что?
— Ничего. Просто «у нас».
— Оль. — Сергей вернулся с маршрута, у него были свои сорок километров туда-обратно и гудящая спина. — Он там три года пашет. Он что, должен говорить «у Ольги Викторовны помидоры»?
— Он мог бы сказать «на даче».
— Он так и сказал, наверное.
— Он сказал «у нас».
Сергей посмотрел на неё, как смотрят на человека, который считает копейки в чеке из «Магнита».
— Тебе жалко?
Вот это «тебе жалко» и легло потом в основу всего. Не жалко ей было. Ей было непонятно, почему нельзя просто сказать как есть.
Сажал он правда хорошо. Это надо держать в голове, иначе вся история рассыпается на плохого деда и хорошую сноху, а так не было. В позапрошлом мае вернулись холода, Ольга рассаду свою пожалела и укрыть не успела, а Николай Петрович в одиннадцать вечера поехал на автобусе до переправы, потом пешком, и укрыл всё, что у неё там росло, старыми одеялами и обрезанными баклажками. Утром позвонил и сказал: «Живые твои помидоры, спи спокойно». Она тогда чуть не заплакала, честно.
Он привёз туда холодильник «Саратов», который у них в гараже стоял без дела. Поставил душ из двухсотлитровой бочки, покрасил чёрным, чтобы грелась. Провёл шланг. Возил им картошку три зимы подряд, мешками, ставил в подъезде и звонил снизу: «Серый, спускайся, я на минуту».
И всё это время повторял одну фразу. Не злую. Просто такую, от которой у Ольги внутри что-то каждый раз тихо оседало:
— Вы всё равно с маленькими не ездите.
С маленькими они правда ездили мало. Кириллу одиннадцать, Насте семь, у Насти аллергия на укусы, раздувает щёку, у Кирилла в прошлом году были каникулы в городском лагере, у Сергея график, у Ольги субботы через одну рабочие. Пока дети были совсем мелкие, дача существовала где-то отдельно, как квартира дальних родственников: вроде твоя, а приезжаешь в гости.
В мае Ольга сама завела разговор. Не с обвинениями, а по-человечески, они сидели на кухне в старом районе, у свёкра со свекровью, и Тамара Ивановна разливала компот.
— Пап, я вот что хотела. Участок на мне оформлен, там бабушкино наследство, я его в Росреестре зарегистрировала ещё в двадцатом. Давайте без всяких переписываний, ладно? Вы там хозяйничайте, сажайте, я только за. Но по бумагам всё как есть остаётся.
Николай Петрович отставил кружку.
— Я разве что-то просил?
— Нет.
— Ну и всё. — Он помолчал. — Ты как в своём МФЦ разговариваешь. Всё через окошко. Талончик возьмите, гражданин, документик предъявите.
Тамара Ивановна засмеялась первая, чтобы смягчить, и от этого стало хуже.
— Коль, ну перестань.
— А что я. Я огурцы сажаю, а мне про Росреестр.
Сергей в машине сказал:
— Оль, ну зачем ты начала? Ему шестьдесят шесть, он на пенсии второй год, ему заняться нечем. Он там оживает.
— Я не против, чтобы он оживал.
— А похоже, что против.
Тема умерла. Именно так и умирают темы: не скандалом, а вот этим «ну зачем ты начала».
А в мае у СНТ было общее собрание. Ольга на него не поехала, потому что суббота была рабочая, и потом ещё месяц вспоминала эту субботу с редким для себя злорадством к самой себе.
Позвонили ей во вторник. Она сидела на приёме, пятое место с краю, талон номер тридцать четыре, перед ней дед с выпиской на квартиру дочери и своей вечной папкой с завязочками. Телефон завибрировал, она глянула — незнакомый номер, а вдруг из школы, сбросить нельзя.
— Ольга Викторовна? Это Валентина Михайловна, казначей «Зари». Вы извините, что на работу, мне ваш номер председатель дал. Мы там по электричеству переоформляем, нам бы заявление от собственника.
— Какое заявление?
— Ну нам бы от вас, раз вы собственник пока. А то Николай Петрович на собрании сказал, что он теперь по участку номер двадцать один ответственный, за свет платить будет он, и чтобы мы на него всё переписали. Говорит, дочь к осени участок на него перепишет.
Ольга услышала собственный голос со стороны. Он был громче, чем она хотела.
— Какой ещё новый собственник?
Дед с папкой поднял голову. Женщина за ним тоже. И ещё две, и парень с наушниками на шее, который до этого вообще не существовал в этом зале.
— Так он и говорит — дочь. Вы же его дочь?
— Я его сноха.
— Ой. — Пауза. — Ну вот поэтому я и звоню.
Она положила трубку, извинилась, сказала «продолжаем» и приняла у деда его папку, и всё было нормально, только руки делали работу отдельно от головы. Через два талона в очереди уже шелестело. Не громко. Просто женщина в жёлтой кофте сказала соседке: «Вот и у меня зять такой же». Незнакомые люди в её зале, где она тринадцатый год выдаёт справки, обсуждали её участок.
В обед она вышла к Ирке из соседнего кабинета. Ирка раньше работала в Росреестре, потом ушла, и к ней вечно лезли с вопросами.
— Ир, скажи. Правление СНТ может кому-то передать участок?
— Нет, конечно. Правление ведёт своё хозяйство, взносы, электричество. Собственность меняется только через договор и регистрацию, дарение — нотариус и потом Росреестр. А что, кто-то отличился?
— Свёкор.
— Дари только сама и добровольно, больше никак. А свет переоформят по твоему заявлению, и ничьему больше. Позвони казначею и скажи, чтобы без бумажки от тебя ничего не двигали.
— Я позвонила уже.
— Ну и молодец. Пойдём, там печенье принесли.
Вечером Николай Петрович приехал к ним сам. Без звонка, что тоже было в его стиле. Настя повисла на нём, он достал из пакета редиску, крупную, с грядки, и положил на стол, и только потом сел.
— Я, значит, теперь у Валентины в чёрном списке.
— Пап, вы на собрании сказали, что я вам участок переписываю к осени.
— Я сказал, что за свет плачу я. Потому что я плачу, Оля. Я и в прошлом году платил, я на столб сам лазил, я лампочку на калитку вешал.
— И «дочь перепишет».
— Ну а как я должен объяснить людям, кто я там такой? — Он развёл руками. — Я им кто, сторож? Я три зимы вам картошку возил. Душ сделал, ты первый раз в жизни на своей даче помылась нормально. Холодильник мой там стоит, между прочим. Рассаду твою в позапрошлом году я спасал ночью, ты помнишь вообще?
— Помню.
— Ничего ты не помнишь. Ты не про сотки думаешь, ты про бумажку. А я не про сотки. Я про отношение. Я, наверное, заслужил, чтобы у меня бумажку не просили.
И вот тут была секунда, одна честная секунда, когда Ольга была на его стороне. Он ведь не врал. Всё перечисленное было правдой, и одеяла, и баклажки, и мешки картошки в подъезде.
А потом он добавил, уже спокойнее, примирительно, как будто давал ей выход:
— Ну и к осени перепишешь, чего тянуть. Тебе-то она зачем, ты туда два раза за лето.
— Я не перепишу.
— Да я понял, понял. Ты как в МФЦ.
Сергей стоял в дверях кухни и молчал. Потом сказал:
— Пап, чай будешь?
Тамара Ивановна позвонила на следующий день. Она тридцать лет отработала процедурной медсестрой и всё в жизни объясняла давлением.
— Оленька, ты не заводись. У него двести на сто было в воскресенье, я мерила. Ему нельзя с Серёжей ссориться, он же сына больше всех любит, а показать не умеет. Ну пусть покомандует на грядках, тебе что, жалко?
Второй раз за два месяца ей сказали «тебе что, жалко». Ольга поймала себя на том, что считает.
— Тамара Ивановна, а вы знали, что он на собрании сказал?
— Ну слышала краем.
— И промолчали.
— А что я скажу? Мне его лечить потом.
В июне они собрались на участок все вместе, первый раз за сезон, в субботу, с ведром рассады, с новым шлангом, с Настиным надувным кругом, потому что обещали, что заедут ещё и на протоку.
Замок на калитке был новый. Блестящий, с квадратным ключом, приваренная проушина свежая, ещё краской не тронутая.
Кирилл первым потрогал.
— Мам, нас закрыли?
По всей улице стояла обычная субботняя жизнь: у кого-то тарахтел насос, кто-то тащил воду. Николай Петрович вышел из-за дома в майке, в резиновых тапках, с секатором.
— О, приехали. Вы чего в субботу, я думал в воскресенье.
— Пап, откройте, пожалуйста.
— Так я и открываю. — Он не торопясь пошёл к калитке, но по дороге свернул к грядкам и махнул Лёньке через сетку: — Лёнь, иди глянь, я вторую посадку сделал, как ты говорил. Тут у нас огурчик пошёл, а вон там я перец воткнул, где смородина была.
— Где смородина была? — переспросила Ольга.
— Ну она старая, я два куста убрал. Один оставил, у забора.
Кусты сажала бабушка. Ольга помнила, как та в девяносто девятом их делила.
Он открыл калитку. Дети побежали к душу. Ольга встала у входа и сказала ровно:
— Николай Петрович, а ключ мне где взять?
Тут вышло хуже всего. Не ссора, а вот эта его хозяйская добрая насмешка, при трёх соседях, которые как раз подошли послушать, потому что на улице новостей мало.
— Да сделаю я тебе ключ. Тома, вынеси Оле компоту! — И в её сторону, весело: — Ты пока посиди в тени, гостья. Не май месяц, тридцать восемь обещали.
Тамара Ивановна вынесла стакан. Компот был из смородины. Из той самой, из бабушкиной, которую он в прошлом году собрал и закатал.
— Пей, — сказал он. — Своё, не магазинное.
Она выпила. Целиком, до дна, стоя, потому что если бы поставила стакан на столик и ушла, то вечером это пересказывали бы на всей улице как скандал, а так пересказывать было нечего. Вернула стакан, сказала «спасибо», забрала детей через сорок минут и уехала.
В машине Настя ныла, что не съездили на протоку. Кирилл спросил, почему дед сказал «гостья».
— Он пошутил.
— А смешно почему?
— Не знаю, Кирилл.
Дома Сергей выслушал и разозлился. На неё.
— Ты зачем при Лёньке про ключ начала?
— Я тихо спросила.
— Тихо. Отца при соседях спросила, где ему ключ взять от его же калитки.
— От моей калитки.
— Оль, ты себя послушай. Он там живёт с мая по октябрь. Он там единственный человек, который что-то делает. Ты хочешь его выставить перед всей улицей?
— Я хочу попасть на свой участок с детьми.
— Ну съездим, я договорюсь.
Он договорился. Два раза. Один раз свёкор был в городе, ключ оставил у Лёньки, а Лёнька уехал. Второй раз они приехали, а на воротах висело объявление от правления, что воду на улице отключают до вторника, и Настя с Кириллом полтора часа сидели на терраске, пока взрослые не разговаривали друг с другом вежливо.
Весь июнь дети провели в квартире. Волгоград в июне — это когда асфальт мягкий, а в двушке на четвёртом этаже к трём часам можно только лежать. Ольга поставила вентилятор, купила надувной бассейн на балкон, бассейн протёк. Кирилл спросил в конце месяца, поедут ли они вообще на дачу этим летом, и она сказала «поедем», и этот разговор ей потом вспоминался чаще, чем компот.
Второго июля она взяла отгул. Будний день, вторник, жара, дети в машине с планшетом на двоих и с наушниками, в пакете два литра кваса из бочки на Ангарском, потому что ехать долго и за переправой пить нечего.
Накануне она сделала всё как человек, который тринадцать лет выдаёт справки и знает, что бумага сильнее лома.
Заказала свежую выписку из ЕГРН. Позвонила председателю и Валентине Михайловне, написала заявление: собственник участка двадцать один — Смирнова Ольга Викторовна, лицевой счёт по электричеству оформить на неё, показания снимать при ней, никаких третьих лиц ответственными не назначать. Съездила к участковому. Молодой, замотанный, слушал вполуха, пока не дошло до сути.
— Смена замка на чужом участке без согласия собственника — это самоуправство, — сказал он буднично, как расписание зачитал. — Вы вправе попасть на свою территорию. Вскрывайте при свидетелях, актом правления зафиксируйте, я подъеду, если по времени совпадёт. Ломать демонстративно не надо, вызовите слесаря.
Слесаря нашли через Валентину Михайловну, он у них полсадоводства обслуживает, берёт полторы тысячи и не задаёт вопросов.
Во вторник в одиннадцать утра у калитки двадцать первого участка стояли: Ольга с папкой, председатель Игорь Степанович в панаме, Валентина Михайловна с журналом, электрик правления Витя со стремянкой и слесарь Рома. Участковый не приехал, позвонил и сказал, что будет к двум, и ему сказали, что уже не надо.
Рома вскрыл замок за четыре минуты. Никто ничего не пинал. Витя залез на столб, снял показания, переписал номер счётчика в бланк, Валентина Михайловна расписалась, Ольга расписалась, председатель поставил печать. Счётчик стал числиться за ней. Вся процедура заняла минут двадцать, и самым громким звуком была циркулярка у кого-то через два участка.
Потом Ольга повесила свой замок и попросила Рому на всякий случай приварить ещё одну проушину.
Холодильник «Саратов» они с Ромой вынесли к калитке вдвоём, поставили в тень под яблоню. Туда же — свёркова тачку, его ящик с инструментом, резиновые тапки, банку с гвоздями, кепку с крючка и три пустых пятилитровки.
Она позвонила ему сама. Это было, наверное, единственное, что она сделала с некоторым удовольствием, и потом ей от этого удовольствия было нехорошо.
— Николай Петрович, здравствуйте. Я на участке. Замок сменили, теперь ключи у меня, второй я Серёже отдам. Ваши вещи стоят у калитки, холодильник тоже. Заберите, пожалуйста, до вечера, я до восьми тут, потом уеду.
Он молчал секунд пять.
— Ты с кем приехала?
— С председателем и электриком. Всё по акту, акт в правлении.
— Понятно. — И ещё пауза. — Помидоры не трогай, они привязанные. Пасынковать через два дня надо.
— Я знаю, как пасынковать.
— Ничего ты не знаешь.
Он приехал в шестом часу с зятем Лёньки на «Газели». Грузили молча. Ольга предложила воды, он сказал «не надо», а потом всё-таки взял бутылку и отпил. Уже в кабине, через опущенное стекло, сказал:
— Ты меня при всей улице выставила.
— Николай Петрович, я приехала во вторник, когда никого нет.
— Вот именно. Во вторник. Хитро.
Он был прав насчёт хитро. Она это признавала.
Соседка тётя Валя вечером через забор пересказала ей всё, что говорили на улице: половина считала, что дед совсем зарвался, вторая половина — что сноха бумажная, могла бы по-человечески. Лёнька сказал, что сорт длинненький называется «Де Барао». Тётя Валя ещё добавила, что Тамара Ивановна плакала, но она вообще легко плачет.
В июле дети наконец пожили на даче. Ольга брала отпуск на две недели и ездила с ними, Сергей приезжал после смены. Настю кусали, щека раздувалась, мазали, ныли, ели смородину прямо с куста, Кирилл починил кран в душе и очень этим гордился, хотя кран потом всё равно тёк. Пахло укропом так, что этот запах, кажется, въелся в машину до сентября. Помидоры она пасынковала сама, три куста всё-таки погубила, и об этом вслух не говорила.
Сергей с отцом не разговаривал полтора месяца. Не демонстративно, просто не звонил. Тамара Ивановна звонила Ольге раз в неделю и говорила про давление.
А в августе позвонил он.
Ольга была на работе, на приёме, талон сорок один, и опять чуть не сбросила.
— Оля. — Голос был совсем другой, без всякой хозяйской бодрости. — Ты сейчас можешь?
— Три минуты.
— Я у гаража стою. Не могу попасть.
— В смысле?
— Замок чужой. Лена поменяла.
Лена — это его дочь, Серёжина сестра, у неё в мае родился второй, и они снимали квартиру на Семи Ветрах, и коляска у них стояла в подъезде, и её оттуда уже дважды просили убрать.
— Она вам сказала?
— Она мне сегодня утром позвонила и говорит: пап, мы твой гараж под коляску и под вещи детские заняли, ты же всё равно на даче живёшь. Я говорю, какая дача, Лена, я с мая дома сижу. А она: ну ты же там прописан-непрописан, ты ж всё равно не ездишь. Ключи у неё были, я сам давал, когда они машину ставили.
Ольга стояла у стойки с телефоном и слышала, как в трубке гудят машины и как он дышит.
Сказала она это ровно. Тем самым голосом, за который ей потом было и стыдно, и не стыдно одновременно, и который она не смогла бы повторить ни при ком другом.
— Николай Петрович, теперь вы понимаете, о чём я вам говорила. Когда при всех объявляют, что уже своё.
— Я тебе не объявлял.
— Вы на собрании сказали «дочь перепишет».
Он помолчал.
— У меня тут резина зимняя. Четыре колеса. И банки, я закатки туда носил.
— Гараж оформлен на вас?
— Конечно на меня.
— Значит, никуда он от вас не денется. Позвоните Лене и скажите, чтобы вернула ключ. Не вернёт — меняйте замок, вы собственник, и участкового позовите, чтобы зафиксировал.
— Оля, ты приедешь?
— Нет. У меня приём до шести, потом Настю с продлёнки.
— Ясно.
Она положила трубку и приняла следующий талон, женщину с доверенностью на продажу комнаты, и работала до конца дня нормально, и только в маршрутке поймала себя на том, что прокручивает разговор и не может решить, какое слово надо было убрать.
Сергей приехал к отцу в тот же вечер, после смены, прямо в форменной рубашке. Позвонил Лене, Лена сначала сказала «ой, ну пап, ну мы же не навсегда», потом заплакала, потом привезла ключ через два часа и всё это время объясняла, что у них двое, и коляска, и хозяйка квартиры против, и что отцу гараж три года не нужен был, машину он продал ещё в позапрошлом.
Резину вывозили они вдвоём, отец и сын. Молча, четыре колеса и восемь ящиков, на «Газели» того же зятя Лёньки, потому что в Волгограде все вопросы решаются через одного и того же человека с «Газелью». Отвезли в подвал, в кладовку, там места было ровно на четыре колеса, если поставить стоймя.
Уже когда закрывали подвальную дверь, Сергей сказал, первый раз за всё лето:
— Пап.
— Ну.
— Ты же сам так сделал. С Олей. Один в один.
Николай Петрович постоял, подёргал замок, проверил, держит ли.
— Я там работал.
— И Ленка скажет, что у неё двое детей. У всех причина есть.
Отец ничего не ответил, и они поднялись во двор, и там Тамара Ивановна уже стояла в халате и говорила, что нельзя же так, без ужина, и что у него с утра было сто семьдесят на девяносто.
Дома Сергей разулся, сел на табурет в прихожей и сидел так минуты три.
— Ключ отцу дашь? — спросил он потом.
— От дачи?
— Да.
Ольга вытирала Настину кофту от чего-то липкого и не сразу ответила.
— Я один ключ тебе отдала. Что ты с ним делаешь, твоё дело.
— То есть дам я, а не ты.
— Получается, так.
— Хитро, — сказал Сергей.
— Мне уже говорили.
Он усмехнулся и пошёл в душ, и из ванной крикнул, что в субботу он выходной и что надо ехать, потому что помидоры сами себя не соберут, и Ольга ответила, что поедут в пятницу вечером, если он успеет.
В субботу они приехали на участок втроём с детьми. Николай Петрович был там уже с утра — Сергей заехал за ним по дороге с конечной. Он ходил по грядкам в своих резиновых тапках, показывал Кириллу, как надо обрывать нижние листья, и один раз, наклонившись над кустом, сказал в сторону, ни к кому конкретно:
— Три куста загубила всё-таки.
— Загубила, — согласилась Ольга.
— «Де Барао» это, между прочим. Их беречь надо.
Настя влезла в душ прямо в сарафане. Тётя Валя через забор спросила, надолго ли они, и Ольга сказала, что до воскресенья. Пахло укропом и нагретой резиной шланга, и гнус пошёл только к восьми.
Компот в тот день никто не выносил. Пили квас, из пакета, тёплый.
