В стакане на полке в ванной стояли четыре зубные щётки.
Её зелёная. Маринина белая. Тимкина, с зайцем на ручке. И синяя — новая, жёсткая, с оранжевой полоской, ещё с обрывком плёнки у основания.
Нина Сергеевна простояла над этим стаканом, наверное, минуты полторы. Потом вышла в коридор, вытирая руки о полотенце.
— Марин. У нас в ванной четыре щётки.
Дочь сидела на диване с телефоном и глаз не подняла.
— Он иногда остаётся.
— Что значит «иногда остаётся»?
— Мам, ну поздно бывает. Транспорта нет, до Сормова через весь город.
— Такси семьсот рублей.
— Мам.
— Марина. Посмотри на меня. Он у нас ночует?
Дочь наконец подняла глаза. И Нина Сергеевна увидела в них ровно то же самое, что видела лет в пятнадцать, когда Марина возвращалась в двенадцать ночи и говорила: «Мы просто у Ленки сидели».
— Три раза. На матрасе, в комнате с Тимкой. Мам, ну он же с ребёнком. Тимка потом весь день ходит счастливый.
А началось всё в феврале, со звонка.
Голос у Марины был сиплый, будто она долго кричала, а теперь могла только шёпотом.
— Мам. Мы с Костей всё.
— Ясно, — сказала Нина Сергеевна.
— Как «ясно»? Ты даже не спросишь, что случилось?
— Спрошу. Сначала другое: вы сегодня где ночуете?
— У Ленки, на полу.
— Значит, завтра у меня. Тимку одень теплее, обещали минус двадцать.
Весь разговор — секунд сорок. Потом она положила трубку, села на табуретку и просидела так, пока на плите не остыл чайник.
Нина Сергеевна четырнадцать лет проработала оператором в call-центре банка. За эти годы у неё выработался рабочий голос — ровный, негромкий, без всякого нажима. Этим голосом можно было сообщить человеку, что карта заблокирована, что кредит не одобрен, что деньги ушли мошенникам и вернуть их, скорее всего, не выйдет. И человек на том конце всё равно вздыхал и говорил: «Спасибо хоть, что по-человечески объяснили».
Жила она на Мещере, в двушке. Окна во двор, тополь под балконом. После смерти мужа семь лет назад квартира стала слишком просторной: маленькую комнату она заняла сама, а большую держала как гостиную — с диваном, который никто не раскладывал, и сервизом, который никто не доставал.
Приехали они на такси: два чемодана, коробка из-под телевизора с игрушками и Тимка — шесть лет, шапка на глаза, в руках динозавр без хвоста.
— Ба, а у тебя мультики есть?
— Есть, Тимофей. И мультики, и печенье. Разувайся.
Марина стояла в прихожей в куртке и не раздевалась.
— Мам, мы ненадолго. Месяца на два. Пока суд, пока нервы улягутся. Я работу поменяю, накоплю на съём и съедем. Честно.
— Марин, сними куртку.
— Я серьёзно говорю.
— И я серьёзно. Сними, а то вспотеешь и на улицу выйдешь — сляжешь.
Марина заплакала прямо в сапогах, у порога.
Что там у них случилось, Нина Сергеевна так до конца и не поняла — ни в тот вечер, ни через неделю. Всё сразу: Костя менял работы, деньги приносил неровно, потом взял автокредит, не сказав ни слова, потом Марина нашла переписку, потом было три месяца «я всё осознал», потом опять переписка. Разводились через суд — с несовершеннолетним ребёнком иначе никак. Делить оказалось нечего: однокомнатная квартира в Сормове досталась Косте от бабушки по наследству, в общее имущество такое не входит, а больше у них ничего и не нажилось. С кем останется сын, он спорить не стал: «Пусть с матерью».
Первые две недели было даже хорошо. Тимка ходил в садик через дорогу, Марина устроилась администратором в клинику на Совнаркомовской, Нина Сергеевна работала посменно и по вечерам варила суп на четверых, потому что на троих у неё не получалось.
— Мам, зачем столько?
— Доедите.
В ванной появилось маленькое полотенце с акулой. Диван в большой комнате наконец разложили.
А потом пришёл Костя.
В первый раз — в субботу. Позвонил в дверь, разулся прямо в подъезде, на коврике, и сказал:
— Нина Сергеевна, здрасьте. Я на часик. По Тимке соскучился.
— Проходи.
Принёс мандарины. Сидел с сыном на полу, собирал конструктор, потом они смотрели мультик, потом он посмотрел на часы, сказал «ой, засиделся» — и ушёл через два с половиной часа.
Вечером Марина спросила:
— Мам, ты не против?
— Он отец. Ребёнку нужно.
— Вот и я так думаю.
Через неделю он пришёл в среду. Потом в пятницу. Потом стал появляться без всякого расписания, но так, чтобы попасть к ужину.
— Ой, а пахнет-то как. Нина Сергеевна, вы как готовили, так и готовите. У матери моей так не выходит.
— Садись уж.
Ел с аппетитом. Добавки не просил, но тарелку подставлял так, что не подложить было невозможно. Чашку за собой мыл — свою, одну, при всех.
В начале марта на крючке в прихожей осталась его куртка. Чёрная, с меховым воротником, тяжёлая. Нина Сергеевна три раза стукнулась об неё локтем, пока надевала пальто.
— Марин, а чего Костина куртка висит?
— Забыл. Он в тонкой ушёл, потеплело же.
Куртка провисела до конца апреля.
Потом у батареи встали мужские тапки, сорок пятый размер. Нина Сергеевна их подвинула. Через день они вернулись на прежнее место.
А потом она увидела в стакане четыре щётки.
Дальше пошло быстро. Так всегда: полгода ничего не происходит, а потом за две недели человек живёт у тебя дома и объясняет, куда лучше поставить стиральный порошок.
К середине мая Костя ночевал пять раз в неделю. В ванной висел синий махровый халат. На средней полке в холодильнике стояла его отдельная еда — колбаса, банка солёных огурцов, энергетики. Он их не прятал, наоборот, говорил всем: «Берите, это общее». В коридоре появилась сумка с инструментом. На балконе сохли джинсы.
Однажды Нина Сергеевна вернулась со смены в девятом часу, а дверь ей открыл он.
— О, Нина Сергеевна! Заходите, у нас тут пельмени.
«У нас тут». В её квартире.
— Костя. Откуда у тебя ключ?
— Так Маринка давала, я сделал дубликат. Там у метро палатка, триста рублей всего. Нормально же, я ж Тимку из садика иногда забираю, вам самой удобнее.
Она разулась, прошла на кухню, включила чайник и постояла к нему спиной, пока лицо не перестало гореть.
Вечером позвала дочь на балкон — единственное место, где можно было поговорить без Тимки и без Кости.
— Марин, это уже не «в гости».
— Я знаю.
— Знаешь — и что?
— А что я сделаю? — Марина закурила, хотя бросила два года назад. — Я ему говорю: Костя, ты чего у мамы живёшь? Он: «Я не живу, я с сыном». Я: иди домой. Он: «Ты хочешь лишить мальчика отца?»
— Прямо так и говорит?
— Прямо так. Мам, а Тимка… Тимка правда светится. Он три месяца по ночам к стенке отворачивался и молчал. А теперь смеётся. Я не могу это отнять.
— Марин, я не спорю, отец ребёнку нужен. Ты мне объясни одно: почему для того, чтобы Тимка видел отца, отец должен спать в моей квартире и есть мой борщ?
— Мам, ну это же временно.
— Временно у нас с февраля.
Разговор с самим Костей случился на майских.
Она специально дождалась, пока Тимка уйдёт к мультикам, специально села напротив.
— Костя, давай обсудим.
— Давайте. — Он даже телефон отложил.
— Ты у меня живёшь.
— Я не живу. Я приезжаю к сыну.
— Ты ночуешь пять раз в неделю с февраля. У тебя тут халат и ящик с инструментом. Скажи, а свою квартиру ты почему не используешь? Она у тебя есть, ты в ней вырос.
Он сбился. На полсекунды, не больше, — но она услышала. Четырнадцать лет на линии: по паузе слышно, человек растерялся или соображает, что соврать.
— Так ремонт там. Затопили меня сверху. Всё сырое, потолок в разводах, жить нельзя. Я не говорил, чтоб вас не грузить.
— И надолго ремонт?
— Месяца три. Может, четыре. Пока просохнет.
— Понятно.
— Нина Сергеевна. — Он подался вперёд, и лицо у него стало прочувствованное. — Вы поймите, я не нахлебник. Продукты ношу. Кран вам починил, помните? С Тимкой буквы учим. Я не хочу быть отцом, который раз в две недели водит ребёнка в торговый центр. Я не хочу, чтоб сын рос без отца. Как я рос.
И вот тут он попал. Потому что Нина Сергеевна знала: у Кости отец ушёл, когда тому было четыре года. Она тогда почти растаяла.
Почти. Осталась одна царапающая мысль: за три месяца он ни разу не съездил в свою квартиру. Ни за вещами, ни за документами, ни просто посмотреть, как там сохнет.
Узнала она случайно.
В комнате отдыха Валентина из соседней смены жевала гречку из контейнера и жаловалась:
— Сына женить надо, а жить негде. Ищу ему однушку в Сормове, поближе к заводу. Нин, глянь, у меня глаз замылился: нормальная цена или дерут?
И протянула телефон.
Нина Сергеевна пролистала до фотографий. Кухня. Синий гарнитур. На стене круглые часы в виде корабельного штурвала — бабушкины, Марина над ними всегда смеялась и снимать не разрешала.
— Валь. А адрес какой?
— Коминтерна. Что, дом знакомый?
Она дочитала текст. «Сдаётся длительно, желательно командировочным, оплата помесячно, предоплата за три месяца, залог. Собственник. Свободна с февраля».
С февраля.
Она вышла в коридор к окну и набрала номер из объявления с рабочего телефона.
— Алло, слушаю.
Костин голос.
— Здравствуйте. Я по квартире на Коминтерна. Ещё сдаёте?
— Не, занята. До октября точно занята, там ребята вахтой работают. Освободится — объявление подниму. Хотите, номер запишите.
— Записала. Спасибо. Всего доброго.
Она вернулась на место, надела гарнитуру, приняла звонок и двадцать минут спокойно объясняла женщине из Дзержинска, что списание в двести сорок рублей — это не мошенники, а плата за обслуживание карты, и её можно отменить, если сменить тариф.
Дома она не сказала ничего. Ни в тот вечер, ни на следующий. Ждала — сама не знала чего.
Дождалась в воскресенье. Пошла выносить мусор, спустилась на лифте, вышла в тамбур — а там у почтовых ящиков стоял Костя, спиной к ней, и говорил по телефону громко, как говорят люди, уверенные, что вокруг никого нет.
— Да норм я устроился… Ну а чё, тёща тётка адекватная, борщи варит… Да куда она денется, я ж отец… Слушай, тут вообще расклад красивый. Я ж по факту с ними живу, получается, я и так на ребёнка трачу, общий бюджет, продукты, всё вместе. Значит, и алименты потом меньше выйдет, я узнавал, если совместное проживание и участие, там можно так повернуть… Плюс с квартиры капает. До октября точно, а там продлю. Годик перекантуюсь — машину закрою.
Он обернулся.
— О, Нина Сергеевна! Давайте помогу.
— Помоги, — сказала она и отдала пакет.
Он побежал к контейнерам — бодрый, в шлёпках на босу ногу. Она смотрела ему в спину и думала, что за четырнадцать лет на телефоне усвоила одну вещь: никогда не отвечай сразу. Возьми паузу. Уточни детали. Потом говори.
В понедельник она отпросилась на два часа и пошла к юристу. Не к «специалисту из интернета», а к Ольге Петровне, к которой ходила ещё когда мужа не стало и надо было оформлять наследство. Кабинет на Варварке, четыре стула, чайник, спокойная женщина в очках.
Нина Сергеевна изложила по пунктам — излагать по пунктам она умела.
— Квартира ваша, собственность единоличная, — сказала Ольга Петровна, не перебивавшая ни разу. — Право отца общаться с ребёнком и участвовать в его воспитании — это право на общение, а не право проживания в чужом жилье. Бывший зять членом вашей семьи не является, права пользования вашей квартирой у него нет, вселять вы его не обязаны, и его регистрация там тоже невозможна без вашего согласия. Порядок общения с ребёнком родители определяют письменным соглашением, а если не договорятся — определяет суд, исходя из интересов ребёнка, а не из удобства взрослых.
— А алименты? Он говорит: раз живём вместе и он тратится, значит, ему меньше.
— На одного ребёнка — четверть заработка, либо твёрдая денежная сумма. Совместные походы в магазин алиментами не считаются и в зачёт не идут. Можно оформить нотариальное соглашение — по закону оно имеет силу исполнительного листа, и в случае неуплаты приставы работают по нему без всякого суда. Только имейте в виду: сумма по соглашению не может быть ниже той, что ребёнок получил бы по закону, иначе соглашение можно оспорить. И индексацию туда обычно закладывают, привязывают к прожиточному минимуму на ребёнка в регионе.
— И последнее. Он сделал дубликат ключа.
— Замок вы вправе поменять в любой день. Это ваша квартира.
Пятнадцать минут, три тысячи рублей и полная ясность.
Вечером она усадила Марину на кухне и рассказала всё. Про объявление, про часы-штурвал, про «до октября занята», про разговор у почтовых ящиков.
Марина сначала не поверила. Потом набрала номер из объявления с чужого телефона, послушала «алло» и молча нажала отбой.
— Мам. Он мне про потоп рассказывал. Что смеситель сорвало и стояк меняли.
— Мне — про потолок в разводах.
— Я дура.
— Ты не дура, ты уставшая. Это разные вещи. Дура — это когда всё видишь и всё равно продолжаешь.
— Я не хотела видеть.
— Ну вот теперь увидела. Дальше что делаем?
Марина вытерла глаза ладонью, размазав тушь до виска.
— Мам, а если он вообще перестанет к Тимке ходить? Он может. Из принципа. Тимка опять к стенке отвернётся.
— Марин, слушай внимательно. Если мужчина перестаёт видеться с сыном из-за того, что ему не дали бесплатно ночевать у бывшей тёщи, — значит, он ходил не к сыну. Значит, Тимка при этом всём вообще ни при чём, он в качестве пропуска. И лучше это выяснить сейчас, пока пацану шесть, чем когда ему шестнадцать и он сам всё поймёт.
— А если он всё-таки к Тимке?
— Тогда он согласится на график и будет ходить по графику. Это несложно.
Замок она поменяла в четверг. Точнее, личинку: мастер приехал, управился за двадцать минут, взял четыре тысячи, отдал четыре ключа. Один себе, один Марине, два в шкатулку.
В пятницу вечером позвонили в дверь.
— Нина Сергеевна, у вас замок заело, что ли? Ключ не лезет.
Она открыла. Он стоял с пакетом, из пакета торчал батон.
— Заходи. Разувайся. Поговорить надо.
Он вошёл, увидел Марину за столом с папкой — и всё понял ещё в прихожей. Но сел.
— Судилище, я смотрю.
— Разговор. Костя, я поменяла замок. Ключа у тебя больше не будет.
— На каком основании?
— Квартира моя.
— А сын мой! — Он повысил голос, но сразу сбавил: за стенкой работал телевизор. — Вы что, хотите лишить мальчика отца?
— Я тебя услышала. Давай повторю, чтобы мы друг друга поняли правильно. Никто не лишает Тимофея отца. Ты будешь с ним видеться. Мы прямо сейчас составим удобный график: выходные, среда после садика, каникулы. Хочешь — забирай к себе с ночёвкой. Хочешь — гуляйте. Хочешь — приходи сюда, я напою чаем и уйду в комнату, чтоб не мешать. Единственное, чего больше не будет: ты здесь не живёшь.
— Я и не живу!
— Пять ночей в неделю с февраля — это живёшь. У тебя тут халат.
— Так ремонт же…
— Костя. — Она подвинула к нему телефон экраном вверх. Кухня. Синий гарнитур. Часы-штурвал. — Расскажи мне ещё раз про потолок в разводах.
Он смотрел на экран секунд восемь. Она считала.
— Ну сдал. И что? Имею право, квартира моя.
— Абсолютно. Твоя квартира — твоё право. Моя квартира — моё право.
— Я деньги на ребёнка коплю!
— Кость, — тихо сказала Марина, — ты машину закрываешь. Я слышала. И мама слышала. Ты у ящиков на весь подъезд разговаривал.
Он дёрнулся.
— И про алименты?
— И про алименты.
Он откинулся на стуле.
— А что вы хотите-то? Я один тяну. Кредит сто восемьдесят тысяч остаток, съём в городе — двадцать семь минимум, плюс коммуналка. Мне на улице жить? Я нашёл вариант, все выкручиваются как могут. У вас что, квартира не резиновая? Комната пустая стоит!
— Комната не пустая. В ней живут моя дочь и мой внук.
— И я бы там жил!
— Вот, — сказала Нина Сергеевна. — Ты сам всё сформулировал. Ты не к сыну ходишь. Ты хочешь жить. Бесплатно. У женщины, которая тебе никто.
— Я вам не никто! Я отец вашего внука!
— Отец моего внука. Не муж, не сын, не квартирант. Роль хорошая, уважаемая, играй на здоровье. Только квадратных метров она тебе тут не даёт.
Он встал. Красный.
— Ладно. Давайте тогда по закону. Раз вы такие подкованные — давайте по закону.
Нина Сергеевна пододвинула к нему папку.
— Давай. Мы как раз подготовились.
В папке лежали два листа.
Первый — проект соглашения о порядке общения с ребёнком. Кто, когда, где, во сколько забирает и во сколько возвращает. Первая и третья суббота — с ночёвкой у отца. Среда — прогулка после садика, два часа. Половина летних каникул. День рождения — вместе, у бабушки, за столом, по-человечески.
Второй — распечатка про алименты.
— Костя, — сказала Марина, и голос дрогнул только на первом слове, — в понедельник я иду к нотариусу. Хочешь — идём вместе, договариваемся о сумме сами, тихо, без приставов и без бумаг тебе на работу. Не хочешь — подаю в суд. Выбирай.
Он смотрел на листы.
— Вы вообще нормальные? Я думал, вы люди.
— Мы люди, — кивнула Нина Сергеевна. — Мы даже слишком долго были люди. Полгода примерно.
Он схватил с крючка чёрную куртку с меховым воротником — ту самую, что висела с марта, — и вышел, хлопнув дверью так, что в серванте звякнул сервиз.
Из комнаты выглянул Тимка.
— Ба, а папа ушёл?
— Ушёл, солнышко. Он в субботу за тобой приедет, поедете в зоопарк.
— В «Лимпопо»?
— В «Лимпопо».
— А почему он громко дверью?
Нина Сергеевна присела на корточки — колени хрустнули.
— Потому что взрослым иногда неприятно слышать правду. Это не про тебя. Это вообще никогда не про тебя.
— Понял. А можно тогда ещё один мультик?
— Можно два.
Месяц был неприятный.
Костя звонил Марине и говорил, что она использует ребёнка. Марина плакала и отвечала, что это он использует ребёнка. Потом он позвонил Нине Сергеевне и сказал, что она разрушила семью.
— Костя, я вас записываю. Продолжайте.
Он положил трубку. Записывала она или нет — вопрос отдельный, но подействовало.
Потом позвонила его мать, Тамара Ивановна, с которой они за восемь лет виделись раз пять.
— Нина, вы же бабушка! Как вы можете! Мальчик без отца растёт!
— Тамара Ивановна, давайте так: пусть Костя поживёт у вас. У вас трёхкомнатная на Автозаводе, вы одна. Тимку будет к вам привозить, вы счастливы, я тоже.
Пауза.
— Ну у меня-то… там у меня тоже не всё готово… И характеры у нас с ним не сходятся, вы же знаете, он неаккуратный ужасно.
— Вот и я про то же. Всего доброго и здоровья вам.
Больше Тамара Ивановна не звонила.
Тимку в первую субботу Костя забрал. И во вторую. И в третью. Один раз опоздал на час, один раз вернул с шоколадом на всей футболке — но забирал.
К нотариусу они пошли за неделю до того, как Марина собиралась подавать иск. Он посопел, поторговался и подписал: четырнадцать тысяч в месяц, до пятого числа, с индексацией. Нотариус, немолодая женщина с усталыми глазами, объяснила ему всё за минуту: соглашение удостоверено, силу исполнительного документа имеет, при просрочке взыскание идёт напрямую через приставов, а не через суд, и по задолженности начисляется неустойка.
Костя посмотрел на Марину:
— Ну ты, конечно, красиво придумала.
— Это не я придумала. Ты сказал «давайте по закону». Вот закон.
В октябре у него съехали жильцы.
Он рассчитывал продлить, командировочные обещали остаться до Нового года, но объект у них закрыли и людей перебросили в Кстово. Однушка на Коминтерна освободилась ровно тогда, когда Косте стало окончательно негде жить: всё лето он мыкался — сначала у приятеля, потом снял комнату в Сормове за одиннадцать тысяч у женщины с котом, потом с этой женщиной поругался из-за кота.
А ремонт ему всё-таки пришлось делать. Только не тот, про который он рассказывал: жильцы под конец сорвали в ванной смеситель и залили соседей снизу.
Об этом Нина Сергеевна узнала от Тимки.
— Ба, а у папы теперь потолок белый! Он сам красил! И мне дал валик!
— Молодец папа.
— А ты придёшь посмотреть?
— Не, солнышко. Ты мне лучше сфотографируй.
Тимка сфотографировал. Потолок был кривоватый, но белый.
Марина съехала в феврале, ровно через год. Сняла однокомнатную в соседнем доме — специально рядом, чтобы садик тот же и мать в двух минутах. Двадцать семь тысяч плюс коммуналка, зарплату ей к тому времени подняли, алименты приходили пятого числа. Два раза с задержкой; на третий Марина написала одно сообщение: «Кость, приставов ждём?» — деньги пришли через час.
Тимку он забирает первую и третью субботу. Иногда просит поменяться — меняются, чего уж.
В марте он привёз сына сам, потому что Марина слегла с температурой. Постоял в прихожей, разуваться не стал.
— Нина Сергеевна.
— Что, Костя?
— Да ничего. Нормально всё. Вот, мандарины возьмите, ему покупал, он не доел.
— Спасибо.
— В шесть заберу.
— В шесть так в шесть.
Дверь закрылась тихо. Тимка уже стаскивал в коридоре сапоги, один влез под тумбочку, и он лез за ним на четвереньках.
— Ба, а ты суп сварила?
— С фрикадельками.
— С фрикадельками я много съем.
— Значит, мой руки, — сказала Нина Сергеевна и пошла на кухню ставить кастрюлю на огонь.
