Первой пропала кружка.
Большая, синяя, с отбитой ручкой — нет, не с трещиной, просто некрасивая, Роман привёз её из своей общаги ещё в мае и пил из неё кофе по утрам, когда оставался. Дина три дня думала, что сама её куда-то задвинула. Перерыла шкаф, залезла на верхнюю полку, где стояли бокалы от свекрови, шесть штук, подаренные на вторую годовщину и ни разу не использованные.
Потом исчезла зарядка. Не Динина, а его, длинная, он специально купил длинную, чтобы дотягивалась до дивана.
— Мил, ты зарядку от розетки не брала?
— Какую?
— Чёрную, длинную.
— Не-а.
Мила ответила слишком быстро. Так быстро, что Дина на секунду замерла с полотенцем в руках, а потом решила, что накручивает себя на пустом месте.
Зубную щётку она заметила только через неделю. Роман приехал в пятницу, зашёл в ванную и вышел оттуда с таким лицом, будто ему сказали, что лифт опять встал между этажами.
— Дин. А где моя щётка?
— В стакане.
— В стакане две. Твоя и Милина.
Она пошла посмотреть сама. В стакане действительно стояли две.
— Я выкинула, наверное. Случайно.
— Ты выкинула мою щётку случайно, — сказал Роман. — А кружку тоже случайно?
— Ром.
— Я просто спрашиваю.
— Я не выкидывала.
Они постояли в коридоре. Из комнаты доносился мультик, Мила смотрела один и тот же уже четвёртый раз подряд.
— У тебя кто-то в квартире бывает, — сказал Роман. Не вопросом.
— Валентина Егоровна забирает Милу из школы. У неё ключ.
— Ключ, — повторил он. — Три года?
— Она с сада её забирала. Мне до половины шестого в саду сидеть, смена такая. Продлёнка платная и мест нет, я в мае записывалась, мне сказали ждать.
— Я не спорю. Я просто спрашиваю, сколько лет у бывшей свекрови ключ от твоей квартиры.
— Три, — сказала Дина.
Роман кивнул и пошёл ставить чайник. Щётку он больше не вспоминал, купил новую в «Магните» внизу, и через десять дней та тоже исчезла.
Развелись они с Кириллом три года назад, тихо, без битья посуды. Квартиру — двушку в Парковом, в кирпичной пятнадцатиэтажке с вечно ломающимся домофоном — делили у нотариуса. Кирилл оставил её Дине с Милой, а себе забрал машину и свободу, и с тех пор платил алименты, пятнадцать с небольшим, приходили пятого числа, как часы, потому что исполнительный лист лежал в бухгалтерии его конторы. Ипотеку — девятьсот с чем-то остатка — Дина тянула сама, четырнадцать тысяч в месяц, плюс частные занятия по вечерам, два-три ребёнка в неделю, по семьсот рублей за сорок минут.
Первоначальный взнос когда-то дала Валентина Егоровна. Четыреста тысяч, вклад, который она копила с восьмидесятых, переводила частями, и это были честные, настоящие её деньги.
Ключ после развода как-то сам собой остался. Никто его не выдавал. Кирилл съехал, а мать его продолжала приходить за Милой, разогревать ей суп, сидеть с ней до Дининого возвращения. Три года это работало и всех устраивало.
— Валентина Егоровна, вы сегодня во сколько?
— К двенадцати сорока подойду. Ты не беги, я её покормлю.
И Дина не бежала. И была благодарна. И на восьмое марта покупала ей крем в наборе, и на день рождения — платок, и это тоже было честно.
Изменилось всё не сразу. Сначала в холодильнике стали пропадать йогурты.
— Мам, а где мои с клубникой?
— Не знаю, Мил.
— Бабушка сказала, там пальмовое масло и от него печень.
Потом на кухне переехал стол. Стоял у стены торцом, стал стоять поперёк.
— Так удобнее, ты просто привыкла по-старому, — сказала Валентина Егоровна по телефону. — И полотенца я перевесила, у тебя кухонное на крючке для рук висело.
— Валентина Егоровна, вы сегодня приходили? Мила же в лагере при школе до трёх.
Пауза была короткая, но была.
— Приходила. Я цветы полила.
— У меня один цветок.
— Один и полила.
Через неделю Кирилл позвонил вечером, первый раз за два месяца не по поводу алиментов.
— Ты чего в бардаке живёшь?
— Здрасьте.
— Мать фотки скинула. У тебя в детской вещи на стуле горой и в ванной плесень на стыке.
— Какие фотки, Кирилл?
— Обычные. Она беспокоится.
— Она фотографирует комнаты в моей квартире и отправляет тебе?
— Дин, ну ты чего завелась. Эту квартиру, между прочим, покупал я.
Вот тут её и накрыло. Не на фотографиях, а на этой фразе, которую она потом услышит ещё десяток раз, с разными интонациями, и каждый раз внутри будет проваливаться что-то, чему нет названия.
— Квартиру мы делили у нотариуса. Ты подписывал.
— Да я не про бумажки.
— А про что?
— Ни про что. Ладно. Просто наведи порядок.
В конце июля Дина решила поговорить. Не ругаться — поговорить. Она репетировала три дня, пока шла от сада до остановки, и всё выходило разумно и вежливо.
Валентина Егоровна пришла в четверг с двумя пакетами, выставила на стол гречку, масло, сахар и три пачки творога.
— Я тебе творог взяла нормальный, не тот, который ты берёшь.
— Спасибо. Валентина Егоровна, я хотела насчёт ключа.
— Что насчёт ключа?
— Я думаю, его надо вернуть. Я буду сама Милу забирать или договорюсь с Наташей с третьего этажа, у неё Кира в том же классе.
Валентина Егоровна аккуратно сложила пакет вчетверо и убрала в сумку. Потом села.
— Хорошо, — сказала она. — Забирай ключ.
— Правда?
— Забирай. И сама решай, кто её из школы водит, кто кормит, кто с ней сидит, когда у тебя эти твои занятия по вечерам. С первого сентября. Придумаешь что-нибудь.
— Я придумаю.
— Придумай. И имей в виду, — она подняла глаза, и голос не изменился совсем, ни на полтона, — я сыну расскажу, кто у тебя ночует. При ребёнке.
— Он не ночует при ребёнке. Он приезжает в те выходные, когда Мила у вас.
— Ну вот и расскажу, как оно есть. А Кирилл пусть сам решает, что ему с этим делать. Он всё-таки отец.
Дина стояла у стола и считала про себя до десяти, и на восьми поняла, что считать бесполезно.
— Оставьте ключ, — сказала она.
— Вот и умница.
Тридцать первое августа. Тетради подписаны, форма выглажена, букет заказан у женщины из соседнего подъезда, которая торгует со своего участка и берёт вдвое дешевле, чем киоск у школы. Дина пришла с работы в семь, и в квартире было слишком тихо.
Мила сидела на полу в детской и складывала в коробку мелочь: резинки, наклейки, засохший маркер.
— Мил, ты чего?
— Разбираю. Ты же говорила разобрать.
— Говорила. Молодец. А альбом где?
Альбом был самодельный, Роман купил в июне в канцелярском на Уинской, и они втроём ездили в Усть-Качку на два дня, и потом печатали фотографии в автомате в торговом центре, по девятнадцать рублей штука, и Мила подписывала каждую своим ужасным круглым почерком: «я и мама», «Рома в реке», «шашлык». И карандаши. Сорок восемь штук в жестяной коробке, Роман подарил на окончание первого класса, и Мила таскала их везде, даже к бабушке, даже в поездку на два дня.
— Я выбросила, — сказала Мила, не поднимая головы.
— Что?
— Альбом. И карандаши. Я уже большая, мне это не надо.
— Мила.
— Что.
— Посмотри на меня.
Мила посмотрела. Спокойно посмотрела, даже слишком.
— Мне восемь лет, мам. Я уже большая. Мне не надо детское.
— Карандаши не детское. Ты ими вчера рисовала.
— Ну и что. Я передумала.
Дина спустилась вниз к контейнерам. Мусор вывезли утром, площадка была вылизана, и это было как раз то, чего она боялась. Она постояла там минуты три, потом поднялась.
Мила держалась три дня.
Три дня она говорила «я сама», «я уже большая», «мне не надо». Она говорила это за завтраком, и первого сентября у школьного крыльца, и второго, когда Дина заваривала ей какао и как бы между прочим спросила ещё раз. Ребёнок восьми лет держал версию трое суток, ни разу не сбившись, и вот это было хуже всего.
Сломалось на третью ночь. Дина услышала из детской, зашла, села на край кровати.
— Я не выбрасывала, — сказала Мила в подушку.
— Я знаю.
— Бабушка сказала, что папе будет обидно. Что если папа увидит, как я с чужим дядей на фотках, у него сердце. И что ты будешь ругаться, если узнаешь, что она выбросила, и вы поругаетесь, и бабушка больше не придёт.
— И ты решила сказать, что сама.
— Ну да. Так лучше.
— Кому лучше, Мил?
— Всем.
Дина сидела в темноте и держала ребёнка за руку, и думала не про свекровь, а про то, что дочь три года училась одному-единственному навыку: не передавать одно взрослое другому взрослому. Бабушке — что мама сказала. Маме — что бабушка сказала. Училась молча и выучила отлично, и Дина всё это время была довольна, что «они так хорошо ладят».
Разговор случился на следующий день. Валентина Егоровна пришла к трём, привела Милу, поставила чайник как у себя дома.
— Вы выбросили альбом.
— Выбросила.
— И карандаши.
— И карандаши.
— Вы понимаете, что она из-за вас три дня врала мне в глаза?
Валентина Егоровна повернулась. Она была невысокая, полная, в кофте, застёгнутой под горло, и говорила ровно, как человек, у которого всё внутри давно разложено по местам.
— Ребёнок не должен привыкать к посторонним. У неё есть отец.
— У неё есть отец, который видит её раз в месяц, если у него не планы.
— Он работает.
— Роман ей ничего не заменяет. Он её катал на плечах и подарил карандаши.
— Вот именно. Сегодня карандаши, завтра она его папой назовёт, а послезавтра он съедет, и что? Я на это уже смотрела. У моей сестры дочь троих таких перепробовала, а внучка теперь ни с кем не разговаривает. Я Милу берегу.
— Вы её не бережёте. Вы её используете.
— Дина, — она села, сложила руки на столе. — Я эту квартиру покупала. Четыреста тысяч. Я в две смены мыла полы в поликлинике, чтобы у сына было жильё. И я сюда прихожу не воровать.
— Квартира моя. По соглашению. Кирилл подписал.
— Бумага, — сказала Валентина Егоровна и махнула рукой так, будто смахивала крошки.
Вот этого невозможно было переспорить. Бумага у Дины была, а у свекрови были четыреста тысяч, вклад с восьмидесятых, две смены и сын, и всё это в её мире весило больше нотариуса.
Мастер приехал в субботу, поменял цилиндр за двадцать минут и восемьсот рублей плюс железка, дал три ключа на кольце.
— Личинку не самую дешёвую поставил, — сказал он, собирая чемоданчик. — Дверь у вас нормальная, не переживайте.
Дина закрыла за ним, повернула ключ, послушала, как щёлкает.
И поняла, что ничего не решила.
Потому что в понедельник в двенадцать сорок Мила выйдет из школы, и там будет стоять бабушка, и Мила пойдёт с бабушкой, потому что это бабушка, и они дойдут до подъезда, и дальше будет что угодно: скандал на площадке при соседях, слёзы ребёнка, звонок Кириллу. Замок держал дверь. Он не держал ничего из того, что происходило за пределами двери.
Юрист в консультации на Мира, спокойная женщина лет пятидесяти, выслушала за десять минут и говорила недолго.
— По квартире вопросов нет, раздел оформлен, кто вносил взнос — сейчас юридически неважно. По ребёнку: у бабушки по закону есть право общаться с внучкой, статья шестьдесят седьмая. Ключ от вашей квартиры к этому праву отношения не имеет. Напишите в школу заявление с закрытым списком лиц, которые вправе забирать ребёнка, второй экземпляр с отметкой о принятии оставьте себе. И оформите с отцом письменно порядок общения, чтобы передача шла через родителей.
— А если они не согласятся?
— Тогда через суд. Но сначала бумага. Она обычно работает.
Заявление Дина писала от руки в учительской, при Ирине Валерьевне, классной.
— Список кто?
— Я. Отец, Кирилл Андреевич. Всё.
— Бабушку убираем?
— Убираем.
Ирина Валерьевна поставила штамп, расписалась на копии и сказала без выражения:
— Я вахте передам и охране. У нас в прошлом году история была похожая, так что мы теперь строго.
Кириллу Дина написала сообщением, потому что по телефону он начинал спорить раньше, чем дослушивал. Написала длинно: про альбом, про три дня, про то, что предлагает подписать соглашение — он забирает Милу два раза в месяц сам, привозит сам, бабушка общается с внучкой в его время или по договорённости с Диной, но не через ключ.
Он приехал через день, вечером, стоял в прихожей и не разувался.
— Ты мать с ребёнком разлучить решила?
— Я решила, чтобы твоя мать не ходила ко мне в квартиру, когда меня нет.
— Она Милку три года тянула.
— Тянула. Спасибо ей. И я это говорила и говорю.
— А теперь ключ отобрала.
— Кирилл, она выбросила детский альбом. И подговорила ребёнка сказать, что это ребёнок сам.
Он потёр лицо ладонью.
— Она не со зла.
— Я знаю, что не со зла. Мне от этого не легче.
Кирилл помолчал. Потом сказал то, чего Дина не ждала:
— Ей дома тяжело. У нас Анька с малым, ему четыре месяца, орёт по ночам, двушка, мать в проходной спит, потому что мы в дальней с кроваткой. Она с утра уходит и до вечера где-то. Я думал, она по подругам.
— Она у меня.
— Ну вот теперь понял.
Они постояли.
— Соглашение подпишешь?
— Подпишу, — сказал он. — Мне так даже проще. А то я вечно крайний.
Первый раз она позвонила в дверь третьего сентября.
Дина как раз была дома, отпросилась на час. Сначала долгое ковыряние ключом в замке, потом тишина, потом звонок. Мила подпрыгнула на стуле и побежала открывать, Дина её перехватила и открыла сама.
Валентина Егоровна стояла на площадке со своей сумкой.
— Замок сменила.
— Сменила.
— Ну молодец. А меня в школе развернули, как чужую. Охранник фамилию в списке искал, при всех.
— В списке я и Кирилл.
— Я ей бабушка.
— Вы ей бабушка. Приходите, когда я дома, и по договорённости. Мила, иди сюда, поздоровайся.
Мила протиснулась под рукой, обняла бабушку за живот, и та стояла и гладила её по голове, и смотрела поверх неё на Дину, и в этом взгляде было столько всего, что Дине захотелось закрыть дверь и не открывать никогда.
— Ладно, — сказала Валентина Егоровна. — Ладно.
Повестку принесли в октябре. Иск об определении порядка общения бабушки с внучкой.
— Она в суд подала, — сказала Дина Роману на кухне. — На меня.
— И что теперь?
— Теперь заседание. Опека будет квартиру смотреть, характеристику из школы запросят.
— Ты нервничаешь?
— Я боюсь, что Милку спрашивать будут.
— С восьми лет спрашивают?
— С десяти обязательно учитывают мнение. Ей восемь. Юрист сказала, скорее всего, обойдутся.
Обошлись. Заседаний было два, второе минут сорок. Валентина Егоровна пришла в хорошем пальто, с папкой, и говорила складно, потому что готовилась: что забирала ребёнка из сада и из школы три года, что кормила, что водила к стоматологу и сидела, когда та болела ветрянкой. Представитель опеки, женщина с усталым голосом, зачитала акт: условия у матери удовлетворительные, ребёнок обеспечен, к общению с бабушкой мать не препятствует принципиально, возражает против свободного доступа в жилое помещение.
Судья спросила Дину:
— Вы против общения?
— Я не против общения. Я против того, чтобы у постороннего для меня взрослого человека был ключ от моей квартиры и он приходил туда, когда меня нет.
— Ваши предложения по графику?
— Два раза в месяц. По выходным, днём, несколько часов. И в дни, когда дочь у отца, по их договорённости, я не возражаю.
Суд вынес решение в пользу Валентины Егоровны. Иск удовлетворить: определить порядок общения — два раза в месяц, первая и третья суббота, с четырнадцати до семнадцати, вне места жительства ребёнка или по согласованию с матерью.
Она выиграла.
В коридоре она сидела на стуле с этой своей папкой на коленях и не вставала. Дина прошла мимо, потом остановилась.
— Валентина Егоровна.
— Два раза в месяц, — сказала та, не поднимая головы. — По три часа. Я её с трёх месяцев на руках. Я её из роддома в одеяле несла, Кирилл машину подогнать не мог, я пешком до остановки шла. А теперь у меня первая и третья суббота.
— Вы же выиграли.
— Да.
Она подняла голову.
— У меня был ключ, — сказала она. — Стало расписание.
Дина не знала, что на это ответить, и ничего не ответила, и они разошлись в разные стороны по коридору, и обе не заплакали, потому что в судебных коридорах этого почему-то не делают.
Ключ Валентина Егоровна не отдала. Дина и не просила — он всё равно ни от чего уже не открывал. Как-то раз, месяца через полтора, Мила рассказала за ужином, что видела его у бабушки на связке: ключ от почтового ящика, ключ от дачного сарая в Кондратово и этот, длинный, с зелёной точкой краски на головке. Дина сама когда-то ставила эту точку, чтобы не путать с ключом от подъезда.
— А почему она его не выбросит? — спросила Мила.
— Не знаю.
Первая и третья суббота работали как часы. Бабушка забирала Милу у подъезда, вела в торговый центр, кормила там мороженым, покупала какую-нибудь ерунду и возвращала ровно в пять, минута в минуту, и Дина сначала думала, что это назло, а потом поняла, что нет, не назло. Просто человек, которому дали расписание, держится за расписание, потому что больше держаться не за что.
В конце ноября Дина сидела вечером с телефоном и написала сообщение. Написала, стёрла, написала снова.
«Валентина Егоровна, если вам удобно, забирайте Милу из школы по средам. Я допишу вас в список у охраны. До шести я на работе, ключ дать не могу, но вы можете погулять с ней или сводить куда-нибудь, а к шести приводите домой».
Ответ пришёл через двадцать минут: «Хорошо. По средам буду».
— Ты чего? — спросил Роман, когда она рассказала. — Тебе суд дал первую и третью субботу. Она на тебя в суд подала. А ты ей ещё и среды.
— Да.
— Зачем?
— Не знаю.
— Дин.
— Ром, я правда не знаю. Милке хорошо с ней. И мне по средам сложно, у меня две частных подряд. И вообще.
— А ключ?
— Ключ не дам.
— Это как-то не сходится.
— Не сходится, — согласилась Дина. — Совсем не сходится.
Она сама не могла себе этого объяснить. Отдать три часа в неделю оказалось легко, а отдать кусок металла с зелёной точкой — невозможно, и никакая логика тут не помогала.
Первая среда была в начале декабря.
Без десяти шесть в дверь позвонили. Не ковырялись в замке, не дёргали ручку — позвонили и стали ждать.
Дина открыла. На площадке стояли Мила в криво застёгнутой куртке и Валентина Егоровна с двумя пакетами.
— Мам, мы в «Пятёрочку» зашли, я сама на кассе оплатила!
— Молодец.
— Творог твой я взяла, — сказала Валентина Егоровна. — И хлеб.
— Спасибо. Зайдёте?
— Да я на минуту. Сумку поставлю.
Она вошла в прихожую, поставила пакеты на тумбу и дальше не пошла. Стояла, не разуваясь, пока Мила стаскивала сапоги и рассказывала, что у Киры выпал зуб прямо на математике.
Про август ни одна из них не сказала ни слова. Ни в тот день, ни потом.
— В субботу третья, — напомнила Валентина Егоровна уже от двери. — Я к двум подойду. Ей шапку купить надо, эта маленькая.
— Хорошо. Я деньги переведу.
— Не надо. Сама куплю.
Дверь закрылась. Дина повернула ключ на два оборота, привычно, и пошла на кухню разбирать пакеты. Творог был тот самый, нормальный, не тот, который она берёт.
