Стол у Нины Сергеевны был единственный нормальный на всю родню — раздвижной, ещё материнский, за ним помещались восемь человек, если Соню посадить на угол в детский стул. Поэтому и собирались всегда у неё. Кирилл с Дашей расписались в конце августа, гулять решили скромно, и Людмила придумала «посидеть по-семейному» уже в сентябре, когда все вернулись с дач. У Нины и стол, и посуда, и руки, которые всё это приготовят.
— Нин, картошку не жалей, Валера с утра не ел, — сестра села во главе стола, как садилась последние лет тридцать.
— Я и на себе не экономлю, — Нина принесла курицу и пошла за солёными огурцами.
Соня возила машинку по скатерти и требовала, чтобы бабушка смотрела. Бабушка смотрела. Катя резала сыр, Артём двигал стулья, Кирилл рассказывал про свою идею — он рассказывал её третий месяц, и с каждым разом идея обрастала подробностями.
— Точка в торговом центре, на первом этаже, прямо у входа, — объяснял он. — Кофе с собой, стаканчики, сиропы. Там проходимость три тысячи человек в день.
— И все три тысячи побегут к тебе, — сказал Валера.
— Пап, ну ты как из прошлого века.
— Я и есть из прошлого, — не обиделся Валера. — В моё время за такие деньги пахали лет пять.
— За какие такие? — спросила Нина.
— Два миллиона, — с готовностью отозвался Кирилл. — Кофемашина нормальная семьсот, кофемолка, витрина, ремонт, аренда на три месяца вперёд. Отобьётся за год.
— Хорошее дело, — сказала Нина. — Сходи в банк, узнай, что они тебе предложат.
— Так он и сходил, — Людмила подцепила огурец. — Не дают. Стажа мало, зарплата серая. Нин, ты только заранее не переживай: кредит оформим на тебя. У тебя квартира своя, ателье, доход подтвердишь. Под залог квартиры дают дешевле, я узнавала. Платить будет Кирилл, ты просто подпишешь.
Всё это она произнесла, не отрываясь от тарелки, и потянулась за хлебом.
Нина стояла с миской огурцов и ждала, что сейчас кто-нибудь засмеётся. Смешно же. Подпишешь, не переживай, два миллиона.
Никто не засмеялся, и это было хуже самой фразы. Даша разглядывала салат так внимательно, будто там что-то шевелилось. Кирилл уткнулся в телефон. Катя принялась вытирать Соне руки, хотя руки были чистые. Валера жевал. Артём сидел прямо и на мать не смотрел.
— Это шутка такая? — спросила Нина.
— Почему шутка, — искренне удивилась Людмила. — Нормальный семейный вопрос.
— А на себя чего не оформите?
— Нам не дадут, — отмахнулась сестра. — Машина ещё в кредите, и Валера поручителем у брата висит.
— Артём, — позвала Нина. — Ты чего молчишь?
Он помолчал ещё немного.
— Мам, со мной это уже обсуждали.
Нина поставила миску. Медленно, чтобы не грохнуть.
— Когда?
— Недели две назад. Тётя Люся звонила.
— И ты сказал?
— Я сказал, что решать тебе. Но вообще идея рабочая.
Девятнадцать лет назад Нина точно так же стояла на кухне, когда муж сообщил, что уходит и что квартиру они разменяют. Тогда ей было тридцать восемь, Артёму двенадцать, и она три дня не могла сообразить, куда деваться с ребёнком и двумя сумками. Сообразила. Потом ещё много раз соображала. И вот опять стоит на кухне, только кухня своя, и стол свой, и курица своя, и родня своя.
— Нин, ну ты посмотри трезво, — Людмила отодвинула тарелку, разговор пошёл серьёзный. — У тебя всё уже есть. Квартира, ателье, машина. А у детей ничего. Тебе не жалко? Тебе-то хватит, а им начинать.
— У каких детей? Кириллу двадцать семь.
— Для меня он ребёнок.
— Для банка он взрослый мужчина с серой зарплатой, — сказала Нина. — Хорошо, давай трезво. Я сейчас посчитаю вслух, а ты не перебивай.
— Началось, — вздохнула Людмила.
— Двушку я взяла в тринадцатом году. Продала однушку, остальное в кредит на одиннадцать лет. Последний платёж внесла позапрошлой осенью.
— Нин, мы же не про это.
— Не перебивай. С пятнадцатого по двадцать второй у меня не было отпуска. Ни одного дня. Пальто зимнее одно, куплено в девятнадцатом, второе рабочее, я в нём в ателье хожу. Зубы делала по одному, как деньги появлялись, четыре года делала. Машина две тысячи двенадцатого года, куплена в двадцать первом, в рассрочку на три года. На мамины похороны занимала у Гали с работы и отдавала восемь месяцев. Артёму на свадьбу дала сто тысяч и до осени не покупала ничего, кроме еды и проездного.
Артём кашлянул.
— Ателье я открыла в сорок восемь, — продолжала Нина тем же ровным голосом, каким диктуют список покупок. — До этого три года брала работу домой и шила по ночам, потому что днём стояла за чужой машинкой. Помещение сняла в семнадцатом, полгода сидела без зарплаты, всё уходило на аренду. В восемнадцатом мне поставили счётчик не тот и выставили долг, я ходила разбираться четыре месяца. Вот из чего складывается твоё «у тебя всё есть», Люся. Набор не запатентован, можете повторить.
— Ну ты и памятливая, — сказала Людмила.
— Я бухгалтерию сама веду, привыкла.
Кирилл наконец оторвался от телефона.
— Тёть Нин, я же отдам.
— Смотри на меня. Три вопроса. Кто берёт кредит?
— Ну, ты.
— Кто отвечает перед банком, если платёж не придёт?
— Тоже ты, но я же говорю, что отдам.
— Что в этой схеме делаешь ты?
Кирилл открыл рот и закрыл. Даша сидела красная и молчала. Соня уронила машинку, и никто не полез её поднимать.
— Я сразу сказал, что идея странная, — произнёс Валера в тарелку.
— Ты вообще молчи, — тут же развернулась к нему Людмила. — Тебя не спрашивали.
— Меня и правда не спрашивали, — согласился он. — Мне просто объявили, как Нине сейчас.
Дальше ели быстро и говорили про ремонт дороги на Садовой. Когда одевались в коридоре, Людмила задержалась.
— Ты подумай, не руби сплеча. Мы же семья.
— Я уже подумала.
— Вот всегда ты так. Чуть что — сразу в позу. С сестрой так не поступают.
— Именно, Люся, — сказала Нина. — С сестрой так не поступают.
Дверь закрылась. Нина вернулась к столу, собрала тарелки и села. Посуду мыть не хотелось совершенно.
В понедельник в ателье было три подшива, одна замена молнии и Валентина Ивановна, которая работала у Нины с первого дня и знала про неё больше, чем родная сестра.
— Ты чего такая? — спросила она, не поднимая головы от машинки.
— Родня хочет, чтобы я взяла два миллиона под залог квартиры на кофейню племяннику.
Валентина Ивановна дошила шов до конца, обрезала нитку и только потом подняла голову.
— А почку они у тебя не просили? Почка нынче тоже в цене.
— Почку не просили.
— Значит, ещё не всё потеряно.
Зашла клиентка с брюками, долго объясняла, что в прошлый раз ей подшили криво, хотя подшивала ей не Нина и вообще не здесь. Нина кивала, мерила, закалывала. Клиентка ушла довольная.
— Нин, — сказала Валентина Ивановна. — А доверенность ты у неё забрала?
— Какую доверенность?
— Которую ты Люсе делала, когда с ногой лежала. Позапрошлый год, ноябрь. Ты ещё нотариуса на дом вызывала, я тебе тогда еду возила.
Нина села на стул для клиентов.
Она про эту бумагу не вспоминала ни разу. Тогда она две недели лежала, нога в гипсе от пятки до колена, а на ателье висела аренда, проверка и заказ на двадцать штор. Людмила тогда приехала сама, привезла продукты, сказала: давай оформим, я буду за тебя бегать по инстанциям, иначе ты всё потеряешь. И бегала, честно бегала. Нина подписала, не читая. Ей было всё равно, лишь бы не ехать никуда.
— Валентина Ивановна, посидите одна до пяти, — Нина уже надевала куртку.
Нотариус Алла Борисовна нашла документ за две минуты.
— Так, доверенность от ноября позапрошлого года, срок три года. Полномочия широкие: представлять интересы, получать документы, распоряжаться имуществом, включая подписание договоров.
— Включая что?
— Вы её читали, когда подписывали?
— Я тогда лежала и подписала бы всё, что дадут.
— Понятно, — Алла Борисовна даже не удивилась. — Отозвать можете в любой момент, чьё-либо согласие не требуется. Со следующего дня это видит любой нотариус. Оформим?
— Оформим.
Женщина застучала по клавиатуре и между делом сказала:
— Кстати. Ваша сестра была у меня в прошлый четверг. Спрашивала, что по этой доверенности можно сделать с квартирой без вашего присутствия.
Нина не ответила, потому что отвечать было нечего.
— Я объяснила, что залог и продажа с такой формулировкой в принципе возможны, но нотариально я ничего оформлять не буду, пока не увижу собственника. Она ушла недовольная.
— Спасибо, — сказала Нина.
— И ещё. Если хотите спать спокойно, подайте заявление о запрете регистрационных действий без вашего личного участия. Делается бесплатно, в МФЦ, по паспорту, запись внесут в течение недели. После этого любая сделка без вас невозможна в принципе.
— Записываю.
— Ну и завещание, раз уж вы здесь. Люди почему-то думают, что это про смерть. Это про порядок.
Нина подумала ровно столько, сколько нужно, чтобы вдохнуть.
— На внучку. Софью, три года.
— Мать ребёнка в курсе?
— Узнает.
Из МФЦ она вышла в половине пятого с распиской и распечаткой. Всё заняло сорок минут, включая очередь и разговор с девушкой в окошке о том, что расписку лучше сохранить.
В ателье Валентина Ивановна дошивала шторы.
— Ну как?
— Теперь моей квартирой распоряжаюсь только я и только лично. Через неделю это будет и в реестре.
— Живём, — сказала Валентина Ивановна.
Людмила позвонила через день, ещё не зная.
— Нин, мы тут посчитали, тебе даже удобнее будет: платёж Кирилл тебе на карту переводит, а ты уже банку. Прозрачно всё.
— Люся, я отозвала доверенность.
Пауза была короткая.
— Какую доверенность?
— Ту, по которой ты в прошлый четверг ходила к Алле Борисовне узнавать, что можно сделать с моей квартирой без меня.
— Я узнавала, чтобы тебя лишний раз не дёргать!
— Конечно. И ещё я подала заявление, что сделки с моей квартирой делаются только при моём личном участии.
— Ты нам что, не доверяешь?
— Уже нет.
— Ты в своём уме вообще? — голос у сестры поднялся на две ступени. — Мы тебе не чужие! Мама бы за тебя постыдилась!
— Мама умерла шесть лет назад, не трогай её.
— Да ты просто жадная! Тебе жалко для племянника, который тебя на руках сидел!
— На руках он у меня сидел, а два миллиона хочет с квартиры, — сказала Нина. — Это разные вещи, Люся.
Людмила бросила трубку. Через час написала сообщение, длинное, на два экрана. Нина прочитала первые три строки, остальное листала. Смысл был в том, что Нина всегда была холодная, что в девяносто пятом году ей помогли с коляской для Артёма, что у сестры камень вместо сердца.
Вечером позвонил Кирилл.
— Тёть Нин, ну вы чего.
— А что?
— Мама плачет.
— Бывает.
— Я бы отдавал. Честно. У меня всё посчитано, там рентабельность.
— Кирилл, ты знаешь, что такое залог?
— Ну это когда квартира в залоге.
— Это когда банк продаёт мою квартиру с торгов, если ты три месяца не заплатишь. Не твою. Мою. Тебя в договоре вообще нет.
Он помолчал.
— Ну вы же не думаете, что я специально.
— Я думаю, что ты не заплатишь не специально, — сказала Нина. — Это будет даже обиднее.
В четверг Нина сама зашла в банк, где у неё расчётный счёт по ателье, и просто спросила у кредитного специалиста, как это выглядит на бумаге. Молодой человек посмотрел на неё поверх монитора и объяснил спокойно, тремя фразами: заёмщик один, ответственность одна, квартира в залоге до последнего платежа, и никакие устные договорённости с родственниками банк не интересуют. Продать, подарить или разменять залоговую квартиру без согласия банка нельзя.
— То есть я на семь лет перестану быть хозяйкой собственного жилья, — уточнила Нина.
— Формально вы остаётесь собственником. Фактически — да.
— Спасибо, я это и хотела услышать.
Артём приехал в субботу, без Кати и без Сони. Стоял в коридоре и не разувался.
— Мам, поговорить надо.
— Разувайся, полы мыла.
На кухне он сел и минуты полторы вертел солонку.
— Тётя Люся сказала, что ты всех послала.
— Почти дословно.
— Мам, ну зачем так резко. Можно же было мягко.
— Я мягко и сказала. Я ни одного слова не повысила.
— Ты доверенность отозвала. Это она восприняла как пощёчину.
— А как надо воспринимать человека, который ходит к нотариусу выяснять, можно ли заложить мою квартиру без меня?
Артём поставил солонку.
— Слушай, — сказала Нина. — Я тебя об одном спрошу, и ты мне не ври. Что тебе за это обещали?
— В смысле?
— В прямом. Ты сказал «идея рабочая». Ты, мой сын, которому эта квартира когда-нибудь достанется. Ты сказал «рабочая». Значит, тебе что-то в этой схеме светило.
Он посмотрел в стол.
— Десять процентов с точки. Кирилл сказал, что я вхожу в дело без вложений, просто как партнёр. Ну и что от меня нужно только с тобой поговорить.
— То есть меня продали за десять процентов от кофейни, которой нет.
— Мам.
— Не «мам». Я с твоих двенадцати лет считала, что если со мной что-то случится, ты у меня один надёжный человек. Ты же знаешь, как я эту квартиру собирала. Ты сам со мной в банк ходил платёж вносить, когда терминал не работал.
— Я думал, ты откажешься, — тихо сказал Артём. — Я правда думал: ну скажет мать «нет», и всё. Мне просто неудобно было тёте Люсе отказывать.
— Тебе было неудобно, поэтому неудобно стало мне.
Он молчал.
— Возьми телефон, — сказала Нина. — Открой калькулятор.
— Зачем?
— Затем, что ты сказал «рабочая идея», а сам ничего не считал. Два миллиона. Ставка возьми двадцать четыре, это ещё по-божески, под залог. Срок семь лет.
Артём завозился с телефоном, потом полез в интернет, нашёл калькулятор, вбил цифры. Нина не торопила. Она чистила морковку и ждала.
— Сорок девять с половиной тысяч в месяц, — сказал он наконец.
— Дальше.
— Вернуть надо четыре миллиона сто пятьдесят.
— Это при семи годах. Если пять лет, платёж пятьдесят семь с половиной, но переплата меньше. Теперь скажи мне: у Кирилла зарплата шестьдесят пять, у Даши сорок, она сама за столом рассказывала, снимают они за двадцать восемь. Откуда сорок девять с половиной?
— Ну, точка же будет приносить.
— Через сколько? Он сам говорит: отобьётся за год. Значит, первый год платить не с чего. Двенадцать месяцев по сорок девять с половиной. Посчитай.
Артём посчитал.
— Пятьсот девяносто четыре тысячи.
— У меня на вкладе триста. Это всё, что я отложила за два года. Дальше что?
— Дальше ты продаёшь квартиру, — сказал он медленно. — Только её нельзя продать, она в залоге.
— Сообразил.
Он положил телефон экраном вниз.
— Я об этом не думал.
— Ты вообще не думал. Ты кивнул, потому что тебе пообещали десять процентов и потому что не хотелось спорить с тётей Люсей по телефону.
— Кирилл в пятницу сам в банк ездил, — вдруг сказал Артём. — Ему там тоже посчитали. Он мне вечером написал, что платёж нереальный и что он на тебя не давит.
— А тёте Люсе он это сказал?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю.
Нина дочистила морковку, вытерла руки и села напротив сына.
— Теперь слушай меня внимательно, потому что повторять я не буду. Дело не в двух миллионах. Была бы это тысяча, я бы дала и не считала. Дело в том, что про мою квартиру договаривались без меня. Сначала тётя Люся позвонила тебе, потом вы вдвоём решили, что «идея рабочая», потом мне это объявили за столом, между картошкой и огурцами. Меня в этом разговоре не было. Меня там вообще никто не предполагал.
— Мам, никто не хотел, чтобы так вышло.
— Хотел или не хотел, а получилось так: взрослые люди сели и распорядились тем, что я собирала двадцать лет, как будто я предмет мебели. Вот это я и не прощу. Не деньги.
Артём кивнул.
— Я понял.
— Не понял ещё. Поедешь и скажешь.
— Что скажу?
— Что ты был не прав и что в этой истории тебя нет. Вслух, при тёте Люсе, при дяде Валере, при Кирилле. При всех, при ком ты говорил «идея рабочая».
— Мам, ну зачем этот театр? Я тёте Люсе напишу.
— Нет. Ты сказал «да» в лицо людям. Скажешь «нет» в лицо людям. Я с тобой не поеду и за тебя говорить не буду.
— Она меня съест.
— Ей пятьдесят три года, зубы у неё свои, справишься.
Он остался ночевать на диване в большой комнате, чего не делал лет десять, и уехал в воскресенье к двум часам. Нина в это время перебирала документы: сложила в папку расписку из МФЦ, копию отзыва доверенности и завещание. Папку убрала в ящик с бумагами по ателье, где лежал договор аренды и акты по счётчикам. Всё в одном месте, как она любила.
Артём вернулся в половине шестого. Разулся сам, без напоминания.
— Ну? — спросила Нина.
— Сказал.
— При всех?
— При всех. Дядя Валера был, Кирилл с Дашей приехали. Я сказал, что разговаривал с тобой за твоей спиной, что это было неправильно, что никаких процентов я не беру и что кредит на тебя никто оформлять не будет.
— А они?
— Тётя Люся сказала, что я весь в тебя.
— Это не оскорбление.
— Я примерно так и ответил, — Артём слабо усмехнулся. — Дядя Валера сказал, что он с самого начала был против и что теперь пусть Кирилл берёт кофемашину в рассрочку и работает на точке сам, а не нанимает баристу. Кирилл говорит, что он и не собирался никого нанимать.
— Уже теплее.
— Даша сказала, что она в этом вообще не участвовала и участвовать не хочет. Тётя Люся на неё накричала.
— Даше передай, что в ателье всегда нужны руки, если надумает.
Артём сел за стол, и Нина поставила перед ним тарелку, потому что он с утра ничего не ел, это было видно и без вопросов.
— Мам, — сказал он, взявшись за вилку. — Тётя Люся всем говорит, что ты завещание написала на Соню.
— А ей кто сказал?
— Никто. Она сама к Алле Борисовне ходила, спрашивала. Та её выставила, ничего не сказала. Вот тётя Люся и решила, что раз молчат, значит, есть что скрывать.
— Логика железная.
— Так это правда?
— Правда.
— А почему на Соню?
Нина подумала, стоит ли объяснять. Решила, что стоит.
— Потому что Соня пока единственная в этой семье, кто у меня ничего не просил.
Артём засмеялся, впервые за две недели.
— Ей три года.
— Вот и я говорю: перспективная девочка.
— А если я обижусь?
— Обижайся, — согласилась Нина. — Только сам. И мне в глаза, а не тёте Люсе по телефону.
Он ел молча, потом отодвинул тарелку и потянулся за чайником.
— Мам, а стол у тебя всё-таки маленький. Восемь человек еле влезают.
— Стол нормальный, — сказала Нина. — Это гости у меня крупные пошли.
