В тот вечер я вернулась с работы вымотанная и мечтала только об одном – сесть и хоть немного посидеть в покое. Не вышло: Агата рассыпалась в благодарностях, чего за ней отродясь не водилось.
– Спасибо, Юлечка, выручила! Приютила Васю, накормила. А он, бессовестный, до ночи тебе полку прилаживал… вот прибегу как-нибудь, руки твои золотые расцелую.
Я стояла с телефоном у уха и молчала. Никакой полки Василий у меня не прилаживал.
И ужином я его не кормила, потому что не видела брата уже несколько месяцев – мы толком не общались с самой зимы.
С похорон мамы.
Я хотела было сказать, что вышла какая-то путаница, что не было у меня Васи, но Агата тараторила без остановки. И я, растерявшись, промямлила что-то вроде «да не за что» и «какие пустяки». Положила трубку и села прямо в пальто на табурет в прихожей.
Мы с Василием погодки, он младше. Всю жизнь я за ним подчищала: в школе объяснялась перед учителями, потом перед прежней его женой. Теперь, выходит, дошла очередь и до нынешней. Высокий, костистый, острижен ежиком, уже седоватый мужик, а трус. Как доходит до серьезного разговора, начинает тереть ладони одна о другую. С детства эта у него повадка. Значит, снова во что-то влип…
Тогда я еще не понимала, что этот вечерний звонок втянет меня в чужое вранье по самые уши.
Через час позвонил и сам Василий. Он явно нервничал, долго перхал в трубку, а потом выпалил:
– Юль! Агата тебе звонила уже? Звонила, да? Ну, ты же меня не выдала? Спасибо тебе, сестренка, спасла. Я ей сказал, что весь вечер у тебя просидел, полку тебе на кухне вешал.
– Какую полку, Вася? Ты последний раз зимой заскакивал.
– Ну надо же было чего-то сказать! Я у Кольки в гараже засиделся, Москвич его перебираем, помнишь ту рухлядь? А Агате про гараж нельзя говорить! Она мне за эти посиделки и траты голову оторвет.
И пошло. Что я сестра, что мне не переломится, что он для меня в свое время сколько всего сделал: антресоли на новоселье сколотил, шкаф собирал да дверь перевешивал. Все это правда, сколотил и собирал. Только я его об этом не просила. Сам предлагал.
Я слушала и разглядывала свои обкусанные ногти. Василий гудел в трубку, что жена у него ревнивая, что если правда всплывет, будет скандал на весь Кашин. А я же не хочу, чтобы у брата в доме был разлад? Выходило по его словам, что это уже как бы моя забота, чтобы у него в семье все было гладко.
– Ты пойми, мне без прикрытия никак, – говорил он. – Ну кто, если не ты. Родная сестра!
Интересно получается… Если родная сестра, то, значит, обязана врать его же жене. И при этом делать вид, что кормила ужином брата, которого в глаза не видела.
– Вася, – сказала я. – В этот раз я смолчала, потому что ты меня врасплох застал. Агата позвонила, я и растерялась. Но в свои дела меня больше не впутывай. Разбирайся с гаражом сам.
Он засопел, буркнул «ладно, ладно, чего ты сразу» и повесил трубку, обиженный. А я осталась сидеть на кухне и думать, отчего на душе муторно. Будто это я, а не он, набедокурила.
Наутро уже на работе, пробивая кому-то творог и пакет гречки, я поймала себя на том, что чуть было не пожаловалась напарнице. На то, чего не было: мол, брат вчера полку вешал допоздна. Осеклась на полуслове. А слова уже сами лезли – чужие приклеились. Я мотнула головой и стала считать сдачу.
А через день на телефон посыпались сообщения.
***
«Юль, запомни: в четверг я у тебя просидел весь вечер, дотемна. Кран на кухне тек, я прокладку менял. Ужинала ты пирогом с брусникой, ты меня угостила».
Я перечитала, потом еще раз. До чего обнаглел: писал мне сценарий и распределял роли.
Дальше – больше. Василий стал присылать подробности заранее. То голосовое надиктует, где перечисляет, что «ел» и о чем мы «говорили». То позвонит вечером и репетирует, требует, чтобы я повторяла за ним вслух. Про грибы в пироге запомнила? А что кран теперь не течет, если Агата спросит? А что ушел я поздно, к ночи, потому что ей важно до минуты знать, во сколько я домой явился.
– Вася, я тебе не адвокат, – пыталась я вставить.
– Да что тебе, трудно, что ли, – отмахивался он и диктовал дальше.
Агата работает в химчистке, вещи принимает. Женщина она приметливая, все подмечает, лоб морщит и переспрашивает. Поэтому легенда должна быть без сучка, без задоринки, объяснял мне брат тоном мастера, который натаскивает подмастерье. Я держала телефон и чувствовала, как в душе ворочается тяжеленная глыба.
Дочь моя, Алена, застала меня как-то за этим повторением. Я на кухне мыла посуду и вполголоса бубнила: прокладка, поздний вечер, пирог с грибами. Она постояла в дверях, послушала.
– Мам, ты чего сама с собой разговариваешь? – спросила она. А потом, когда я все объяснила, хмыкнула невесело:
– То есть дядя Вася гуляет где хочет, а ты у него теперь автоответчик. Он диктует, ты заучиваешь. Красиво устроился.
Автоответчик.
Слово это мне потом весь вечер в голове вертелось. Я стояла у раковины, смотрела в темное окно на огни и думала: и правда, во что я превратилась? Взрослая женщина заучивает вранье. Стыдобища…
Вечером я набрала брата.
– Заучивать я ничего не буду, – сказала я. – Ни про кран, ни про пирог, ни про то, во сколько ты ушел. Хочешь врать жене – ври, но без меня. Я тебя прикрывать не нанималась.
– Ой, да ладно тебе строить из себя святую, – огрызнулся он. – Раз уже подтвердила, теперь в кусты?
Я положила трубку, не ответив. Руки чуть подрагивали, я сжала их в кулаки и подержала, пока не отпустило. Пусть теперь сам выкручивается.
Только выкручиваться Василий не собирался. Через неделю Агата напросилась ко мне в гости. С пирогом. Отблагодарить золовку за доброту.
***
В субботу они пришли вдвоем. Агата, длинная, нескладная, рыжие кудри до плеч, пришла в своей куртке с карманами по всему боку. Она внесла пирог на блюде и сразу засуетилась: где у меня тарелки, где чайник. Вела себя совсем как дома. Василий в вечной своей рубахе навыпуск встал у окна, руки за спину, и уже оттуда, из-за ее плеча, поглядывал на меня. Мол, помнишь роль?
Сели.
Агата отрезала мне кусок, все приговаривая, какая я золотая. И как хорошо, что у Васи есть сестра, к которой можно и вечером зайти, и по хозяйству попросить. И тут же, между делом, начала расспрашивать.
– Ну а полку-то куда повесил, покажи. И кран… Вон, смеситель на раковине старый, весь известью зарос, как он там вообще сумел что-то открутить и прокладку поменять? И часто он у тебя засиживается по четвергам? А то мне ведь одной вечера коротать приходится.
Каждый вопрос она задавала легко, невзначай.
Лоб при этом морщила и в глаза мне заглядывала.
А Василий у окна тер ладони одна о другую все быстрее и глазами мне отчаянно подсказывал: полка в коридоре.
Скажи, что в коридоре! Я молчала.
Полки в коридоре не было. И на кухне не было. Смеситель у меня и правда был старый, заросший налетом, и его давно никто не трогал. Врать было невыносимо.
Агата отставила тарелку, сложила руки на столе и посмотрела на меня прямо.
– Юля. Ты мне скажи как есть. Он правда у тебя эти вечера просиживает? Я ведь тебе одной верю. Кому еще, если не золовке. Скажешь, что у тебя, – значит, у тебя. И я успокоюсь.
Вот тут я уже не сдержалась. Она отдавала мне свое доверие целиком, до донышка, как отдают последнее. И этим доверием я должна была расплатиться за Васины гаражные посиделки. А может, и не гаражные вовсе…
Я отложила вилку, обвела глазами кухню. Глянула на брата у окна, на Агатин наморщенный лоб.
– Нет, Агат, – сказала я. – Не был он у меня. Ни в этот четверг, ни в прошлый, ни вообще в последние месяцы. И кран не менял, и полку не вешал. Где он проводит вечера, я не знаю. Про это спрашивай у него самого, не у меня.
Василий у окна замер, ладони его застыли одна на другой.
Лицо скривилось и пошло красными пятнами.
Агата повернулась к нему, лоб ее сначала разгладился, а потом собрался снова.
Но уже совсем иначе.
– Я тебя больше не прикрываю, Вась, – добавила я, глядя не на него, а на скатерть. – Не хочу заучивать, что ты ел и во сколько ушел. Устала. Хочешь что-то от жены прятать – прячь сам и сам отвечай. А меня оставь в покое.
Он открыл было рот… Но сказать ему было нечего. Вся его легенда лежала теперь на столе рядом с недорезанным пирогом. Агата встала, молча забрала куртку. У порога обернулась ко мне, хотела что-то сказать, но только качнула головой и вышла. Василий поплелся за ней, даже не взглянув в мою сторону.
Дверь за ними закрылась. Я осталась одна, и меня немного потряхивало, будто с мороза. Пирог так и остался на блюде, я потом отдала его Алене.
***
К весне все понемногу улеглось, вот только примирения, какое показывают в кино, между нами не случилось. Мириться со мной Василий не стал.
Оказалось, никакой другой женщины не было и в помине.
Все Васины вечера уходили на Колькин «Москвич» да на посиделки в гараже, с домино и разговорами.
Деньги на запчасти утекали из семейного кошелька, вот брат и таился – боялся Агатиного гнева больше, чем самой правды.
Разобравшись в ситуации, Агата шастать в гараж ему не запретила. Но условие поставила твердое: ездит по субботам, в открытую, и каждую трату они теперь предварительно обсуждают вместе. Живут дальше, притерлись.
А со мной брат теперь разговаривает сквозь зубы. Считает, что я его предала, выдала при жене, вместо того чтобы по-родственному отвести в сторонку и тихонько обо всем шепнуть.
Агата при встрече кивает вежливо, но прежней медовой благодарности как не бывало. Я ведь напомнила ей, что едва не стала соучастницей обмана. Алена говорит, что я молодец, а Колькина жена, я слышала, судачит по дворам, будто я склочница и разрушила брату семейный покой на ровном месте.
Я на всех этих судей не оглядываюсь. Сплю без камня на душе, чужие легенды больше не заучиваю и за Васины вечера не отвечаю. Каждый сам по себе.
