Евгения стояла у окна и смотрела, как спина её мужа, Руслана, исчезает за поворотом к автобусной остановке. И в этом исчезновении не было ничего, кроме уверенной походки человека, который спешит туда, где ему хорошо. Женя, прижимая к себе орущего Захара, вдруг поймала себя на мысли, что завидует свободе, с которой муж каждое утро покидает квартиру, оставляя её наедине с двумя пацанами.
В этой зависти было что-то новое в ее послеродовой депрессии.
Старший, Матвей, требовал мультики. Женя, не глядя, сунула ему в руки телефон, хотя ещё вчера клялась себе, что ограничит экранное время. Но сил на воспитательные подвиги не осталось.
Всё это началось год назад, когда она, беременная вторым, взяла в руки телефон мужа, просто чтобы глянуть прогноз погоды, а нашла переписку с какой-то Алёной, и не рабочую, не про склады и маршрутные листы, а про то, что «кофе сегодня был особенно вкусный, спасибо за компанию».
Женя сначала даже не поняла, что её так царапнуло. Она не стала будить его, хотя очень хотелось, а дождалась утра. А когда Руслан, ещё сонный, вышел на кухню, она встретила его с телефоном в руке и вопросом:
— Руслан, кто такая Алёна и почему ты с ней кофе пьёшь?
Руслан замер.
— Жень, ты чего с утра пораньше? Алёна с работы, у нас общие заказы были, ну и поболтали пару раз в столовой. Ничего такого, не придумывай. Она замужем вообще, у неё муж и дочка.
— Поболтали пару раз в столовой, а переписываетесь так, будто вы сто лет знакомы и у вас роман в разгаре? — Женя слышала, как её голос начинает подниматься, и не могла его остановить. — Руслан, ты мне мозги не пудри, я тебя как облупленного знаю! Что между вами? Я сейчас пойду и позвоню ей, если ты мне не расскажешь!
— Да нечего рассказывать! — он почти выкрикнул это. — Жень, ну перекинулись сообщениями. Она весёлая, с ней интересно, у неё муж алкаш, она жалуется, я слушаю, и всё! Я с ней не спал, не целовался, даже за руку не держал, ты чего придумала опять? У тебя вечно все бабы вокруг меня разлучницы. Может, хватит уже?
— Ах, я придумала? — Женя шагнула вперед и живот её упёрся в край стола. — То есть это нормально, сидеть и слушать, как она жалуется на мужа-алкаша, и утешать её, когда у тебя дома жена на седьмом месяце, и ей тоже есть на что пожаловаться, но ей ты говоришь, что устал? Это нормально, Руслан? Ты мне скажи, это у вас такая производственная необходимость — душевные разговоры с коллегами?
Он тогда ничего толком не ответил, пробормотал что-то. И Женя, скрепя зубами, отстала.
Но ночами, когда Руслан спал, отвернувшись к стене, она лежала с открытыми глазами и прокручивала в голове их переписку, выученную уже наизусть, искала там скрытые смыслы, намёки. А потом сорвалась и позвонила этой Алёне. Разговор вышел короткий и мерзкий, потому что Алёна говорила хорошо поставленным голосом, будто отчитывала нерадивую секретаршу:
— Послушайте, женщина, я не знаю, что вы себе придумали, но у нас с вашим мужем исключительно деловые отношения. У меня своя семья, разбирайтесь сами со своим мужем.
И бросила трубку, а Женя осталась стоять с телефоном в руке и чувством, что её только что вымазали в грязи. И самое поганое, что она понимала, что частично Алёна права, что это унизительно, звонить незнакомой бабе и выяснять, спит ли она с твоим мужем. Но ничего не могла с собой поделать, потому что Руслан отмалчивался, а неизвестность жрала её изнутри.
Потом был вечер, когда он пришёл домой выпивший, чего за ним почти не водилось. Женя, увидев его такого в дверях, даже спрашивать ничего не стала. Просто молча подошла, вытащила телефон из его кармана, пока он пытался расстегнуть куртку непослушными пальцами, и ушла в спальню. Он не остановил её, только крикнул вдогонку:
— Жень, ну хватит уже, это смешно!
Но ей было не смешно, ей было страшно, потому что в телефоне снова обнаружился номер Алёны. Женя на следующий же день сделала детализацию звонков, и когда распечатка была готова, она увидела то, что добило её окончательно — звонки каждый день, по двадцать, по тридцать, по сорок минут, в обед, иногда поздно вечером, когда он запирался в ванной.
— Ты мне можешь объяснить, что это такое? — она бросила распечатку ему на колени. — Руслан, ты мне полгода врёшь! Ты с ней каждый день трещишь по полчаса, а мне говоришь, что устал разговаривать! Ты с ней ночами созваниваешься! Что ты мне на это скажешь?
Руслан поднял бумажку, пробежал глазами, и лицо его сначала вытянулось, а потом стало злым.
— А ты что, следила за мной? Детализацию сделала? Жень, ты вообще нормальная? Ты понимаешь, что это уже клиника? Ты меня контролируешь, как надзиратель зэка, ты мне дышать не даёшь! Может, поэтому я с ней и разговаривал, потому что она не орёт на меня, не проверяет карманы, не допрашивает с пристрастием! Ты сама-то видишь, что ты делаешь?
— Я делаю?! — она задохнулась от возмущения. — Это я-то делаю?! А ты что делаешь, ты, заботливый муж и отец?! Ты, пока я тут с пузом, по ночам с чужой женой воркуешь, и я же ещё и виновата, что я это заметила? Отлично, Руслан, прекрасная логика! Может, мне ещё извиниться перед тобой за то, что я тебя раскусила?
— Да ничего ты не раскусывала! — он вскочил, и стул с грохотом опрокинулся. — Не спал я с ней, понимаешь ты это или нет?! Не было ничего, я тебе сто раз говорил! Она просто человек, которому я мог пожаловаться на жизнь, на тебя, на твои вечные истерики, на то, что дома ад! Она слушала, и всё! Ты же меня не слышишь, Жень, ты только требуешь, требуешь, требуешь, как будто я тебе должен что-то!
— Ах, ты ей на меня жаловался? Ты чужой тётке рассказывал про наши семейные дела? Ты, значит, со мной говорить не мог, а с ней мог? Ну так вали к ней, Руслан! Вали, чего ты здесь сидишь, если тебе там лучше?! Иди, жалуйся ей дальше, она тебя и пожалеет, и утешит, и в постель уложит, раз такой непонятый!
— Да пошла ты! — он махнул рукой и ушел.
Женя осталась в квартире с двумя детьми, с распечаткой и с ощущением, что её жизнь только что разлетелась на осколки.
Она не знала, сколько времени просидела, но потом в дверь позвонили. На пороге стояла соседка снизу и лицо у неё было такое, будто она проглотила осу:
— Вы меня топите, у меня уже потолок мокрый!
И Женя, утирая слёзы, пошла в туалет и увидела, что бачок унитаза потёк, и вода хлещет на кафель. Она попыталась закрутить вентиль, но только сорвала резьбу, и вода хлынула сильнее. Женя, матерясь сквозь зубы, схватила тряпку и стала затыкать протечку. В этот момент из детской заорал Захар, а Матвейка прибежал и стал дёргать её за мокрый подол. И она, мокрая, злая, заплаканная, поняла, что помощи ждать неоткуда, что Руслан ушёл и неизвестно когда вернётся.
Она тогда ещё не знала, что это был только цветочки, и что ягодки созреют позже, когда она, уже после родов, с с младенцем, который орал не переставая, позвонит одной общей знакомой и узнает о том, что Алёна та ещё штучка, что она спит с директором их конторы и с каким-то ещё коллегой, и что муж её уже дважды подавал на развод. Женя тогда, не помня себя, спросила номер мужа Алёны, какого-то Дмитрия. Позвонила ему и вывалила всё, что знала. Мужчина слушал молча, а потом сказал устало: «Спасибо, конечно, но я и так в курсе, я с ней развожусь. А вы со своим Русланом сами разбирайтесь, меня ваши проблемы не касаются». И положил трубку.
А потом наступил тот самый день, который она потом будет вспоминать с содроганием до конца жизни, сколько бы не убеждала себя, что это было следствием послеродовой депрессии.
Руслан задержался на работе, не отвечал на звонки, а когда вернулся, от него пахло духами. Женя, уже не крича, а каким-то мёртвым голосом, спросила:
— Ты был с ней?
— Жень, отстань, — он даже не посмотрел на неё, проходя в комнату.
— Ты был с ней, я спрашиваю? — она преградила ему путь, и младенец у неё на руках захныкал.
— Да не был я с ней! — он оттолкнул её плечом, не сильно, но достаточно, чтобы она отшатнулась. — Ты мне всю плешь проела, я уже жалею, что вообще с тобой связался! Ты ненормальная, Жень, ты понимаешь это? Ты меня до психушки доведёшь!
И она, положив Захара в кроватку, ушла в ванную и сделала то, о чём сейчас вспоминала как о чужом поступке, как о фильме ужасов. Она не хотела умирать, нет, она хотела, чтобы всё это закончилось. Она нашла старую бритву, которая валялась на полке ещё с тех пор, как Руслан неудачно пытался подровнять бороду и купил этот раритет на барахолке, и провела лезвием по запястью. Почувствовала горячую, почти приятную боль и увидела кр.овь. Глядя на алую струйку, вдруг поняла, что делает что-то непоправимое.
Руслан что-то ещё почувствовал. Он потом говорил, что его будто толкнуло. Он пошёл к ванной, дёрнул ручку и крикнул:
— Жень, ты чего там заперлась? Жень!
А потом навалился плечом, и защелка вылетела. Он увидел её, и кровь, и бритву, и лицо его стало белым, как кафель. Он заорал, срывая с вешалки полотенце, заматывая ей руку, тряся её за плечи:
— Ты что наделала, дура?! Ты что наделала?! Ты о детях подумала?! Ты о Матвейке подумала, о Захаре?! Ты как могла, дура такая?! Жень, не смей, не смей умирать, слышишь?! «Скорую» вызываю, слышишь, «скорую» сейчас вызову, и только попробуй мне отключиться!
Он кричал и матерился, и руки у него тряслись так, что он три раза не мог попасть по кнопкам телефона. А Женя сидела на краю ванны и смотрела на него, и ей было странно спокойно, как будто всё самое страшное уже случилось, и теперь можно просто ждать, что будет дальше.
А дальше были врачи, швы, и косые взгляды санитаров. И Руслан, сидящий напротив неё на табуретке и говорящий тем самым голосом, который она теперь до гроба не забудет:
— Ты для меня умерла, Жень. Там, в ванной. Я не могу на тебя смотреть без того, чтобы не видеть кр.овь и эту бритву. Я спать не могу, закрываю глаза и вижу тебя там. Есть не могу, меня трясёт всего. Я хочу развод. Как только Захару год стукнет, я подаю заявление. И не надо на меня смотреть такими глазами, ты сама это сделала, я тебя не заставлял.
— Руслан, — хрипела Женя, — Руслан, я лечиться буду, я уже к психотерапевту записалась. Я всё поняла, я дура, я виновата. Дай нам шанс, у нас же дети, мы же семья…
— Семья? — он усмехнулся нехорошо. — Какая мы семья, Жень? Мы два психа, которые мучают друг друга. Я тебя мучаю своим молчанием, ты меня своей ревностью. Дети смотрят на наши скандалы. Я не хочу такую семью, Жень, я хочу, чтобы это закончилось.
— Но это можно исправить! — она подалась вперёд и чуть не упала. — Руслан, я тебя умоляю, давай попробуем, я изменюсь. Я уже меняюсь, я таблетки пью. Я больше никогда не буду проверять твой телефон, клянусь тебе! Только не уходи, ъ не бросай нас. Я одна с двумя не справлюсь, ты же знаешь!
— А кто тебе сказал, что я тебя бросаю? — он скрестил руки на груди. — Я буду помогать, алименты буду платить, с детьми видеться. Но жить с тобой я не буду, Жень, извини. Я не могу. Для меня брак закончился в тот момент, когда я дверь выбил. И знаешь, что? — он вдруг подался вперёд и посмотрел ей прямо в глаза. — Ты мне все уши прожужжала про то, что я тебе изменяю. Ты меня живьём съела за то, чего не было. Так вот давай я сейчас реально пойду и пересплю с кем-нибудь, с той же Алёной, например. Ты получишь то, в чём ты меня обвиняла. Что скажешь?
— Ты… ты серьёзно? — она смотрела на него и не узнавала, и ей казалось, что перед ней сидит не её муж, не тот парень, с которым они когда-то ездили на море дикарями и жгли костёр на пляже, а какой-то чужой человек с жестокой складкой у рта. — Ты это серьёзно говоришь?
— Абсолютно серьёзно, — он кивнул, и в голосе его звякнул металл. — Ты меня достала подозрениями, так получи повод для подозрений и для развода.
— Ты сво.лочь, Руслан, — сказала она тихо, и слёзы потекли по щекам. — Ты просто сво.лочь последняя. Ты хочешь уйти, но кишка тонка просто взять и уйти, тебе нужно меня до конца добить, чтобы я сама тебя выгнала, да? Чтобы ты ушёл красиво, с гордо поднятой головой. Не выйдет, Руслан. Я тебе не доставлю такого удовольствия. Хочешь уходить, уходи.
— А кто меня вынудил? — он встал и теперь возвышался над ней, и она чувствовала себя маленькой и жалкой. — Кто меня полгода тиранил? Кто мне звонил по десять раз за смену? Кто моих коллег обзванивал, выясняя, где я? Кто мужу Алёны звонил? Ты, Жень, ты! Так что не надо теперь строить из себя святую мученицу, ладно? Ты мне всю жизнь искорёжила, и теперь ещё и обижаешься, что я не хочу с тобой жить.
— Я тебе жизнь искорёжила? — она вскочила, забыв про боль в руке, про головокружение, про всё. — А ты мне что искорёжил, а?! Ты мне в душу плюнул, Руслан! Я тебя любила, я тебе двоих детей родила, я тебя ждала с работы, я тебе ужин грела, я тебе носки стирала, а ты в это время чужой бабе жаловался на меня! Ты меня предал, понимаешь? Пусть даже не физически, ты меня предал морально, и это хуже, чем если бы ты просто переспал с ней и забыл! Ты ей душу открывал, а от меня закрывался! И теперь ты мне говоришь, что это я тебе жизнь искорёжила? Да пошёл ты!
Женя думала, что вот сейчас, в эту минуту, всё и закончилось окончательно, и никакой психотерапевт не склеит то, что разбилось на миллион осколков.
Но жизнь, зараза такая, любит выкидывать фортели. Через три месяца после этого разговора, когда Захару было почти девять месяцев, Руслан не вернулся домой. Женя не паниковала, но когда прошло пять часов, а потом шесть, ей позвонили: «Ваш муж в реанимации, тяжёлая авария, шоссе Энтузиастов, лобовое столкновение». Она оставила детей матери, которая приехала через час с перекошенным от ужаса лицом, и помчалась в больницу. И там, в коридоре реанимации, провела двое суток, сидя на железном стуле. Врач говорил:
— Состояние крайне тяжёлое, но стабильное. Он в коме, прогнозов пока не даём. Готовьтесь ко всему. И ещё, — врач замялся, — когда его привезли, он был в сознании несколько минут и просил передать вам, чтобы вы берегли детей и что он вас любит… Вот, дословно. Простите, что так.
Женька выслушала это, и не заплакала, потому что слёз уже не было, а просто кивнула и сказала: «Спасибо, доктор», — и снова села на стул, и стала ждать. Она ждала и перебрала в памяти всю их совместную жизнь, все ссоры и примирения, все обиды и радости, и поняла, что её ревность, её болезненная, сжигающая изнутри подозрительность была не причиной их проблем, а следствием. Это была её личная, глубинная травма, которую она тащила за собой с детства, а Руслан тут не виноват. И теперь он лежит в коме и может умереть, так и не узнав, что она всё поняла.
На третий день он пришёл в себя, и когда ей разрешили войти в палату, она увидела его — бледного, с замотанной головой, с торчащими трубками, но живого. Он попытался улыбнуться разбитыми губами и прошептал:
— Женька… ты здесь… а я боялся, что ты не придёшь. Я боялся, что ты меня бросила.
— Дурак ты, Руслан, — она взяла его холодную, бледную руку и прижала к своей щеке. — Куда я от тебя денусь? Я же твоя жена, забыл? Я тебе клятву давала, в болезни и в здравии, помнишь?
— Жень… — он закашлялся, и она подала ему воду, — Жень, я дурак был, что про развод говорил. Я тебя люблю, и пацанов люблю. Я не хочу без вас. Ты меня прости, если сможешь. Я тебе такого наговорил… про Алёну… прости меня, Жень.
— Я тебя уже простила, — она гладила его по небритой щеке. — Я тебя давно простила, Руслан. Я себя простить не могла, а тебя да. И ты меня прости, если сможешь. За ванную, за истерики, за слежку. Я лечусь, Руслан, я правда лечусь, я таблетки пью, к психотерапевту хожу. Я уже не та, что была. Я больше никогда не буду тебя так мучить, клянусь тебе. Только выздоравливай, слышишь? Ты мне нужен. Пацанам нужен. Мы без тебя не сможем.
— Смогли бы, — он чуть заметно усмехнулся, — ты сильная, Жень. Но я хочу, чтобы мы вместе смогли. Давай попробуем ещё раз, а? По-другому, без всей этой дури. Я тоже изменюсь, я больше врать не буду, даже в мелочах. Я тебе всё буду рассказывать, честно. Хочешь — проверяй телефон, я слова не скажу.
— Нет уж, — она покачала головой, — никаких проверок. Я тебе верю, Руслан. Или, по крайней мере, учусь верить. Это трудно, но я стараюсь. Ты главное живи.
Он жил. Восстановление заняло почти полгода, и в эти полгода Женька вынесла на своих плечах всё — и больничные очереди, и лекарства по списку, и лечебную физкультуру, и ночные кошмары мужа, который кричал во сне и снова видел летящую навстречу машину, и капризы Захара, и бесконечные «почему» Матвейки, и ремонт в ванной, который они затеяли, чтобы убрать то, что напоминало о том самом дне. Они поменяли плитку, выкинули старую аптечку, и Женя выбросила в мусоропровод ту самую бритву. Руслан, уже ходивший с палочкой, сказал:
— Вот и всё. Теперь точно всё.
— Не всё, — она взяла его под руку, и они вместе доковыляли до кухни, — теперь все только начинается. Ты помнишь, что Матвейке велик обещал?
— Куплю, — он кивнул. — Всё куплю. Заработаю. Ты мне только скажи — ты счастлива?
— Я спокойна, — ответила Женя, и это была чистая правда. — Счастлива — это потом, когда ты окончательно встанешь на ноги и мы втроём поедем на море. А пока я просто спокойна. Мне хватает. А тебе?
— Мне тоже
В этот момент из детской заорал Захар, и Матвейка прибежал чего-то требовать. Руслан, вздохнув, сказал:
— Ну что, мать, пойдём исполнять родительский долг? Кому мультики, кому кашу?
— Пойдём, — она улыбнулась, и они пошли в детскую.
И это была самая обычная, ничем не примечательная минута.
Но именно в таких минутах и заключается жизнь.
