В ванной стояли три пятилитровки. Людмила подняла последнюю, вылила половину в кастрюлю и щёлкнула плитой. Горячую воду отключили девятый день. Объявление на подъезде висело криво, приклеенное синей изолентой: «В связи с профилактическими работами…» Дальше она не читала. Такие объявления она сама печатала в управляющей компании — только для чужих домов.
В комнате дребезжал вентилятор, обмотанный изолентой там, где болталась ножка. Он гонял по квартире тёплую пыль и запах валокордина.
— Люд, ты там жива? — крикнула из комнаты Раиса Фёдоровна.
— Жива. Сейчас принесу.
— А чего так долго?
— Раиса Фёдоровна, я вам не доставка на дом. Я одна.
— Раньше быстрее ходила.
— Раньше у меня колени были моложе.
Старуха хмыкнула. Это означало хорошее настроение.
Людмила вошла с кружкой, влажным полотенцем и таблетницей. Раиса Фёдоровна сидела на кровати, обложенная подушками, худенькая, с командирским голосом. На тумбочке — тонометр, очки, салфетки, мазь, пульт от телевизора, который она каждый вечер теряла под одеялом и потом обвиняла в этом всех подряд.
— Открываем рот.
— Я тебе не ребёнок.
— Вот и не капризничайте.
— Сама капризная.
— Угу. Поэтому восемь лет тут с кастрюлями и пляшу.
Восемь лет.
Если коротко, звучало красиво: Людмила ухаживала за свекровью. Если по-честному — это был не подвиг, а график. Укол в семь, потому что сахар прыгал. Давление. Завтрак без соли, но чтобы «не трава эта ваша». Потом работа в управляющей компании: платёжки, жалобы, акты, женщины с квитанциями, мужчины с красными лицами и вечным «за что мы платим». Потом аптека — памперсы, пелёнки, перчатки, бинты. Суп через блендер. Переодеть. Постирать. Ночью скорая, потому что «в груди колет», а у врача на вызове такое лицо, будто его самого пора госпитализировать.
Отпуск был один. В девятнадцатом году Людмила взяла две недели и возила Раису Фёдоровну на реабилитацию после перелома шейки бедра. Санаторий, коридор с облупленной краской, инструктор Тамара с голосом прапорщика и Раиса Фёдоровна, которая орала на весь зал:
— Не буду я ногу поднимать! Отстаньте от меня все!
— Людмила Викторовна, ваша мама характерная, — сказала тогда Тамара.
— Это не мама. Это бывшая свекровь.
С Сергеем Людмила развелась за год до его смерти. Командировка, гостиница, сердце — утро для него не наступило. Насте тогда было двенадцать. Раиса Фёдоровна после похорон резко постарела. До этого была просто вредной.
Дочь Жанна звонила из Сочи по праздникам.
— Мамочка, держись. Людочка рядом, она хорошая. Я бы приехала, но у нас сезон.
Сезон у Жанны шёл круглый год. То туристы, то ремонт в апартаментах, то у Владика зачёты, то у мужа спина, то билеты «как крыло самолёта». И всегда в конце:
— Люд, ты присмотри, а я потом приеду и всё компенсирую. Мы же семья.
Компенсаций Людмила не видела. Зато видела договор пожизненного содержания с иждивением.
Оформляли его в шестнадцатом году, у нотариуса на Октябрьской. Раиса Фёдоровна тогда ещё ходила с палочкой и красила губы перламутровой помадой.
— Людка, — сказала она, поправляя платок, — я свою однушку чужим не оставлю. Ты меня досмотришь — квартира твоя будет.
— Раиса Фёдоровна, подумайте, — сказал нотариус. — Право собственности переходит к Людмиле Викторовне сразу, после регистрации. На квартире будет обременение: рента и залог в вашу пользу. Взамен вы получаете содержание, уход, оплату расходов. Расторгнуть договор можно только через суд и только при существенном нарушении обязательств.
— А слово какое противное — «иждивение», — сказала Раиса Фёдоровна. — Нельзя написать «уважительное содержание»?
— Нельзя. Это формулировка закона.
— Ну и пишите, — махнула она рукой. — Жанна у меня в Сочах, ей некогда. А Людка рядом. Она не бросит.
Людмила подписала. Не потому что мечтала о чужой однушке на Дьяконова с балконом на трамвайные пути, а потому что ухаживала бы всё равно. Только без бумаги, без прав и с вечным Жанниным «спасибо, сестрёнка».
Квартиру потом сдали. Официально, с письменного согласия Раисы Фёдоровны — иначе плательщик ренты жильё обременять не вправе. Двадцать две тысячи в месяц уходили на сиделку, лекарства и коммуналку. Не хватало. Людмила доплачивала из своих пятидесяти восьми тысяч, из которых девятнадцать каждый месяц забирала ипотека за их с Настей двушку.
— Мам, ты опять к бабушке? — спрашивала Настя раньше, в школьные годы, сидя над алгеброй.
— Я уже от бабушки. Теперь бабушка у нас.
— Мам, ты как робот.
— Роботы ипотеку не платят.
Тогда ещё смеялись.
В тот августовский день Людмила уговаривала Раису Фёдоровну съесть творог. Творог был деревенский, от женщины с работы. Старуха смотрела на него так, будто ей предложили монтажную пену.
— Кислый.
— Вы не пробовали.
— Я глазами вижу.
— Глазами вы вчера в телевизоре соседку из тридцать восьмой увидели. В передаче про огород.
— Так похожа была.
В дверь позвонили. Не нажали кнопку — надавили, с чувством.
На площадке пахло горячим железом и чьими-то жареными кабачками. На пороге стояла Жанна. Людмила узнала её не сразу: светлые волосы уложены волнами, очки на голове, белые брюки, льняная рубашка, коралловый маникюр. Браслеты на руке звякали так, как звякают у человека, у которого всё в порядке с отпуском. Рядом — небольшой чемодан на колёсиках.
— Здравствуй, Люда.
— Здравствуй, Жанна.
Они не обнялись. Жанна шагнула в прихожую, провела пальцем по подоконнику, посмотрела на серую полоску на подушечке и поджала губы.
— Мама в какой комнате?
— Там. Где и последние восемь лет.
Жанна прошла по коридору хозяйским взглядом. Отметила вентилятор, кастрюлю на плите, стопку пелёнок на стуле, таблетницу на холодильнике.
— Душно у вас.
— Август. Автозавод. Горячей воды нет.
— Ты, как всегда, колючая.
— А ты, как всегда, вовремя.
Из комнаты раздалось:
— Кто там?
Лицо Жанны переменилось мгновенно.
— Мамочка! Это я!
— Жанночка? Доченька?
Жанна села к матери на кровать, взяла её за руку, браслеты стукнули о тумбочку.
— Мамочка, господи, как ты похудела!
Людмила стояла в дверях с миской творога. Хотелось сказать: так она после инсульта, диабета и двух госпитализаций, это не я её на пляже забыла. Промолчала.
Раиса Фёдоровна плакала настоящими старческими слезами, от которых сразу становится стыдно за любое раздражение. Внизу громыхнул трамвай.
— Люда, — сказала Жанна, не оборачиваясь, — воды маме дай. У неё губы сухие.
Стакан с водой стоял у кровати в десяти сантиметрах от её локтя.
— Конечно. Ты же с дороги. Тяжелее браслетов сегодня ничего не поднимала.
Улыбка у Жанны осталась, глаза стали холодными.
— Мы потом поговорим.
— Я свободна после смены памперса и ужина.
Поговорили вечером. Раиса Фёдоровна уснула после таблеток. Настя пришла с подработки в кофейне, бросила рюкзак у двери и застыла.
— Тёть Жанн? Вы приехали?
— Настенька! Какая ты красавица стала!
Жанна обняла её крепко, пахнуло духами и чужой свободной жизнью.
— А вы надолго?
— Как получится, милая. Надо разобраться с некоторыми вещами.
Людмила услышала это «разобраться» и поняла: приехали не мать проведать.
На кухне переставленный вентилятор гонял по столу салфетки. Людмила поставила чайник, достала вчерашние сырники. Жанна села не там, где обычно садились гости, а во главе стола.
— Люда, давай без скандалов. Мы взрослые люди.
— Прекрасно.
— Я сегодня поговорила с мамой. Она не понимала, что подписывает.
Людмила медленно опустила чайник на подставку.
— Началось.
— Не перебивай. Мама сказала, что ты уговорила её оформить квартиру на себя. Обещала ухаживать, а сама сдала жильцам и деньги забирала.
— А на что, по-твоему, покупались лекарства?
— Не делай из меня дурочку. Пенсия у мамы тридцать тысяч. Льготы есть. Ты бухгалтер, ты считать умеешь. Удобно устроилась.
Настя подняла глаза.
— Мам?
Внутри дрогнуло не от Жанны. От этого короткого «мам?».
— Настя, ешь сырник.
— Я просто не знала, что бабушкину квартиру сдают.
— Знала. Я тебе говорила.
— Ну… не так.
Жанна поймала это «не так», как кошка ловит муху.
— Вот видишь. Даже дочь не в курсе. Расторгайте договор. Квартира возвращается маме. Ты продолжаешь помогать, если у тебя правда душа болит. А не за метры.
— Красиво. Я восемь лет мою, кормлю, таскаю по больницам, оплачиваю сиделку, ванную ей переделала, потому что плитка со стены падала. А теперь приезжаешь ты в белых брюках и говоришь: спасибо, вахта окончена, ключи на тумбочку.
— Не утрируй.
— Я мягко сказала.
— Ты ради квартиры ухаживала, а не ради мамы. Верни жильё по-хорошему.
На кухне стало тихо. Настя смотрела то на мать, то на тётку, и в глазах у неё было то опасное двадцатилетнее выражение, когда человек ещё не знает цены ночной скорой, зато уже прекрасно знает цену однушки.
— Повтори, — сказала Людмила.
— Ты всё услышала. Мама старая, больная. Ты воспользовалась её состоянием.
— В шестнадцатом году твоя мама сама дошла до нотариуса. Нотариус ей три раза всё объяснил. Ты где была?
— У меня семья.
— У меня тоже была. Дочь двенадцати лет, работа, развод за спиной. Твой брат в могиле. Но мама почему-то оказалась у меня.
— Не прикрывайся Серёжей, — резко сказала Жанна. — Он бы не позволил обобрать мать. Он бы сказал: «Люда, не трогай мамино».
Людмила провела ладонью по столу, будто смахивая крошки.
— Он бы сказал: «Жанна, приезжай и посиди с мамой хоть неделю». И ты бы вспомнила, что у тебя сезон.
Жанна встала.
— Завтра я везу маму к юристу. Она подаст иск о расторжении договора. Если суд его расторгнет, ты останешься ни с чем.
— Жанна, я восемь лет живу с человеком, который в три ночи зовёт меня искать валенки покойного мужа. Меня «ни с чем» не пугает.
— Испугаешься. Когда поймёшь, что Насте эта квартира нужнее, чем тебе твоя гордость. — Она повернулась к племяннице, и голос сразу стал медовым. — Настенька, бабушка же тебе обещала. Ты внучка. Тебе жить надо. А мама взрослая, устроится, у неё работа есть. Квартира должна остаться в семье, а не у того, кто подсуетился с бумагами.
— Настя, — сказала Людмила.
— Мам, я… я просто не знала, что бабушка обещала.
— Бабушка последние три года обещала эту квартиру всем, кто приносил ей зефир.
— Не надо так.
— Надо.
Жанна взяла телефон.
— Я останусь у мамы в комнате.
— Прекрасно. В два ночи у неё туалет. В четыре давление. В шесть сахар. В семь укол. Памперсы в комоде, перчатки справа, мазь в холодильнике, только с глазными каплями не перепутай.
— Я с матерью справлюсь. Я же дочь.
Первую ночь Жанна продержалась до двадцати пяти минут третьего.
Стук в дверь был неуверенный.
— Люда? Мама говорит, ей плохо.
— Давление мерила?
— Она не даёт руку.
— А ты попроси. С любовью.
— Не издевайся.
Раиса Фёдоровна сидела на кровати и шипела:
— Не хочу с ней! Она мне руку холодную суёт! Где Люда?
Жанна стояла рядом, взъерошенная, без волн, в футболке с надписью «Море зовёт». Море закончилось.
Людмила надела манжету, померила. Высокое, но не катастрофа.
— Таблетку под язык.
— Я давала, она выплюнула.
— Потому что надо не «держи таблетку», а «Раиса Фёдоровна, под язык, не спорим».
Старуха покорно взяла таблетку.
— Ты её к себе приучила, — с обидой сказала Жанна.
— Нет. Я просто здесь была.
Утром Жанна снова была собранная: макияж, белая рубашка, укладка.
— Мам, мы сегодня едем к юристу.
Раиса Фёдоровна ковыряла кашу.
— К какому юристу?
— Мам, тебя обманули. Ты подписала не глядя. Надо возвращать квартиру.
Людмила замерла у плиты. Раиса Фёдоровна пожевала губами, посмотрела на неё и сказала чужим, Жанниным голосом:
— Люда, ты меня обманула. Я подписала не глядя.
Людмила выключила газ. Щелчок вышел громче крика.
— Раиса Фёдоровна, вы у нотариуса полчаса спорили, что слово «иждивение» унизительное. Помните?
— Не помню.
— А как нотариус спросил, понимаете ли вы, что квартира перейдёт мне? Вы сказали: «Она мне ближе дочери стала». Это помните?
— Не дави на мать! — вскинулась Жанна.
— Это ты не дави. У неё память дырявая, но совесть иногда ещё целая.
Раиса Фёдоровна заплакала.
— Вы все на меня кричите… Я старая… Мне страшно…
И вот тут Людмиле стало нехорошо. Потому что старуха была одновременно и жертвой, и оружием. Её действительно можно было напугать больницей, одиночеством, смертью. И она поверила бы тому, кто в эту минуту гладит её по руке.
Гладила Жанна.
Адвоката Людмила нашла сама — Ольга Сергеевна, кабинет на втором этаже над обувным магазином, кондиционер не работает, зато есть кулер с тёплой водой.
— Оспорить сам договор они уже не смогут, — сказала Ольга Сергеевна, листая копии. — Восемь лет прошло, срок исковой давности вышел, да и нотариальная форма плюс дееспособность на момент сделки — им это не поднять. Поэтому пойдут по другому пути: расторжение из-за существенного нарушения обязательств плательщиком ренты. То есть вами.
— Каких нарушений?
— Не обеспечивали уход, не покупали лекарства, не оплачивали коммунальные услуги, оставляли одну. Что заявят — вопрос фантазии.
— Но это неправда.
— Суду интересна не правда, а доказательства.
Людмила достала блокнот.
— У меня чеки есть.
— За какой период?
— За восемь лет. Почти все. Я бухгалтер.
Ольга Сергеевна впервые посмотрела на неё с интересом.
— Это хорошо. Несите всё: банковские выписки, договоры с сиделкой, назначения врачей, рецепты, квитанции, свидетелей.
— А если всё-таки расторгнут?
— Тогда квартира возвращается получателю ренты. И имейте в виду: закон прямо говорит, что плательщик в этом случае не вправе требовать компенсацию расходов, понесённых на содержание. Ни рубля из этих восьми лет вам не вернут.
Людмила вышла на лестницу и села на ступеньку между первым и вторым этажом. Мимо прошла женщина с пакетом из обувного, посмотрела, но ничего не сказала. На телефоне было пять пропущенных от Насти.
— Мам, ты где?
— На лестнице сижу.
— Мам…
Настя помолчала и сказала тихо:
— Бабушка говорит, если квартиру вернут, она на меня завещание напишет.
— Понятно.
— Мам, ну… тебе что, жалко?
Вот и всё. Не суд, не Жанна, не разговор про корысть. Точка оказалась маленькой, кухонной.
— Мне не квартиры жалко, — сказала Людмила. — Мне себя жалко. И тебя, потому что ты меня сейчас продаёшь за обещание, которое бабушка забудет к субботе, а тётка перепишет к воскресенью.
— Ты вечно драматизируешь.
— Я сейчас не могу говорить.
Вечером она открыла шкаф на лоджии. Пластиковые коробки, подписанные маркером: «Лекарства 2016–2018», «Сиделка», «Ванная», «Коммуналка Дьяконова», «Реабилитация», «Назначения». Людмила вытащила их на пол и села рядом. На кухне Жанна громко говорила в телефон: «Да, маму обманули, представляешь, восемь лет человек пользовался…»
Чек от четырнадцатого октября шестнадцатого года: иглы, тест-полоски. Чек от третьего января семнадцатого: памперсы, две упаковки. Договор с сиделкой Валентиной Петровной — два часа в день, пять дней в неделю. Квитанция за замену смесителя в однушке, когда прорвало трубу, жильцы звонили в панике, а Жанна сказала: «Люд, ну ты там ближе».
Настя вошла на лоджию неслышно.
— Ты правда всё это хранила?
— Я бухгалтер. Я даже чек на морковку сохраню, если морковка подозрительная.
— Я не думала, что так много.
— Ты вообще не думала.
— Обидно.
— Мне тоже.
Суд начался в сентябре, в Автозаводском районном суде. Жара спала, воду дали, а дома стало холодно по-другому. Жанна ходила с видом временной администрации. Раиса Фёдоровна то обвиняла Людмилу, то звала её ночью, то прятала таблетки под подушку и жаловалась дочери, что «Люда злится». Настя после суда почти не разговаривала с матерью.
Раису Фёдоровну привезли в новом платке, губы у неё дрожали.
— Мам, говори, как мы договорились, — шепнула Жанна.
Ольга Сергеевна услышала.
— Отлично, — сказала она тихо. — Пусть договариваются громче.
Представитель истца говорил гладко:
— Ответчик, пользуясь доверчивостью пожилого человека, фактически получила недвижимое имущество, не обеспечив надлежащий уход. Раиса Фёдоровна чувствует себя одинокой, обманутой, лишённой права распоряжаться собственным жильём…
Одинокой. Обманутой. Лишённой.
Людмила смотрела на стол и думала: как называется человек, который восемь лет не может заболеть сам, потому что дома старуха.
— Уважаемый суд, — поднялась Ольга Сергеевна, — у нас имеются доказательства исполнения договора за весь период. Прошу приобщить.
На стол легли папки. Много папок.
— Это всё по делу? — подняла брови судья.
— Да. Чеки, банковские выписки, квитанции, договоры с сиделкой, медицинские назначения, акты по ремонту жилого помещения. И дневник ухода.
— Дневник… — фыркнула Жанна.
— Датированный. Ведётся с шестнадцатого года. Очень рекомендую ознакомиться.
Дневник был толстой тетрадью в клетку. Людмила начала его по совету врача после инсульта: давление, сахар, лекарства, приступы, вызовы скорой.
«12.11.2017. Ночь. Давление 190/100. Скорая в 03:40. Жанне звонила, приехать не может, у них гости».
«05.06.2018. Пролежень уменьшился. Куплена мазь».
«21.02.2020. Отказалась от каши, просила селёдку. Дала кусочек, ругалась, что мало».
«08.08.2022. Ночью спутанность, искала Сергея. Плакала. Сидела рядом до 4:10».
Судья читала молча несколько минут. Жанна больше не фыркала.
Потом свидетели. Соседка тётя Галя, которая знала весь подъезд лучше домофона:
— Людка? Да она как белка. Утром с пакетами, вечером с пакетами. Я ей говорю: ты так свалишься. А она: некогда. Жанну эту я за восемь лет первый раз вижу. Красивая, да. Только красотой памперс не поменяешь.
— Свидетель, выражайтесь корректнее, — кашлянула судья.
— А я корректно. Я ещё мягко.
Валентина Петровна подтвердила, что оплату получала вовремя, без задержек. Участковый терапевт дала справку о регулярном наблюдении и добавила от себя:
— Если бы все так ухаживали, у нас половина жалоб отпала бы.
Раиса Фёдоровна на вопросы судьи растерялась.
— Людмила Викторовна лекарства вам не покупала?
— Покупала…
— Не кормила?
— Кормила…
— Не ухаживала?
Старуха посмотрела на дочь. Та почти беззвучно шевельнула губами: «Обманула».
Раиса Фёдоровна заплакала.
— Она хорошая… но квартира… Жанна говорит, я без квартиры никто…
Судья тоже посмотрела на Жанну. Долго.
В иске отказали. Существенных нарушений договора суд не установил: обязанности исполнялись, доказательства представлены, а желание получателя ренты изменить судьбу квартиры само по себе основанием для расторжения не является.
В коридоре Жанна стояла белая.
— Довольна?
— Нет.
— Получила своё?
— Ты до сих пор думаешь, что тут кто-то что-то получил.
— Не строй святую.
— Не строю. Я усталая злая женщина с папкой чеков.
Раиса Фёдоровна сидела на скамейке, маленькая, платок съехал на ухо.
— Жанночка, мы домой?
— Да, мам. Домой.
И увезла её к себе. Не к Людмиле — в квартиру, которую сняла на месяц на Мещере: в бабушкиной однушке до конца года жили квартиранты.
— Раз суд такой умный, я сама маму заберу, — сказала Жанна. — Посмотрим, как Люда без своей жертвы жить будет.
Людмила не спорила. Собрала лекарства, расписала на листе схему приёма, дала телефоны врачей.
— Инсулин утром и вечером, давление три раза в день. Памперсы вот эти, от дешёвых раздражение. На ночь воду ограничить, но не совсем. Если спутанность — не спорить, переключать. Карта вызовов в папке.
— Я не глупее тебя.
— Я не про ум. Я про то, что это не экскурсия по Нижнему.
Раиса Фёдоровна сидела на стуле в прихожей.
— Люд, ты придёшь?
— Мам, хватит, мы справимся, — вмешалась Жанна.
— Если позовёте — приду.
— Ты приходи, — вдруг цепко, почти шёпотом сказала старуха. — Мне тебе сказать надо.
— Что сказать? — нахмурилась Жанна.
— Ничего… Жарко мне.
В квартире стало тихо. Не просто тихо — неправильно тихо. Не звякала ложка, не шуршали пелёнки, никто не спрашивал, где пульт. Можно было лечь и спать. Людмила легла и не уснула.
Настя через два дня собрала часть вещей и уехала к подруге.
— Мне надо подумать.
— Думай.
— Ты даже не остановишь?
— Я восемь лет всех держала. Сейчас мне надо удержать себя.
Жанна продержалась три недели.
Сначала звонила бодро:
— У мамы всё отлично, ей просто родная дочь была нужна.
Через неделю:
— Люда, а если сахар двенадцать, это сильно плохо?
— До еды или после?
— Откуда я знаю?
— Из глюкометра, там время стоит.
Через две:
— Она не спит вообще. В туалет каждые полчаса. Это она специально?
— Да, Жанна. В восемьдесят два года люди устраивают ночные марафоны назло дочерям.
— Ты можешь нормально ответить?
— Могу. Но ты не за нормальным звонишь.
На третьей неделе позвонила Раиса Фёдоровна. Людмила смотрела на старый номер на экране и не брала. Потом взяла.
— Люд… — В трубке было дыхание и шорох. — Приезжай. Мне плохо. Я упала, что ли… Жанна ушла… Людочка…
Людмила уже надевала босоножки.
— Адрес говорите.
— Не знаю адрес… Дом большой… Мещера… окно на магазин…
Она набрала Жанну. Не отвечала. Набрала снова. На пятый раз взяла.
— Что?
— Где мать?
— Дома.
— Адрес.
— Зачем?
— Она мне звонит и говорит, что упала.
— Господи… Я в салоне, я на час вышла.
— Адрес, Жанна!
Через сорок минут Людмила была в съёмной однушке. Дверь открыла хозяйка квартиры, испуганная женщина в халате.
— Я стоны услышала, у меня ключ запасной…
Раиса Фёдоровна лежала возле кровати в одной ночной рубашке, лицо серое. Рядом валялась перевёрнутая бутылка воды. Памперс был переполнен. На тумбочке таблетки лежали вразнобой.
— Раиса Фёдоровна, слышите меня?
— Люд…
— Слышу. Скорая едет.
— Не отдавай меня…
— Молчите. Силы берегите.
Жанна влетела через десять минут — с укладкой, с пакетом из косметического магазина.
— Что случилось?
— У тебя мать на полу лежит. Вот что.
— Я на час вышла!
— Судя по памперсу, час был длинный.
В больнице Раису Фёдоровну оставили: обезвоживание, скачки сахара, ушиб, подозрение на инфекцию. Ничего смертельного, но Жанна впервые выглядела не уверенной, а испуганной. В коридоре пахло хлоркой и тушёной капустой. Она сидела на пластиковом стуле и теребила браслет.
— Я не думала, что она так… требует постоянно.
— Она не требует. Она теперь так живёт.
— Я не могу, Люда.
— Знаю.
— Что ты знаешь?
— Что не можешь. Я это восемь лет назад знала.
— У меня работа в Сочи. Муж. Владик институт заканчивает. Я не могу сидеть возле неё сутками.
— А я могла?
Жанна открыла рот и закрыла.
— Ты же здесь.
— Вот за это я тебя почти уважаю. Ты наконец сказала честно. Не «мама ближе», не «квартира в семье», не «Серёжа бы не позволил». А просто: я здесь, значит, на меня можно положить всё.
Жанна заплакала — некрасиво, зло.
— Я хотела как лучше.
— Для кого?
— Для мамы. Для Насти. Для семьи.
— И для себя не забудь. Однушка на Автозаводе — не сочинские апартаменты, но четыре с лишним миллиона тоже деньги.
— Да подавись ты этой квартирой!
— Опять не угадала. Я ей восемь лет давлюсь.
Уезжала Жанна на следующий день. Сначала походила по отделению, поговорила с врачом, кому-то позвонила и сказала: «Я больше не вывожу». Потом пришла вечером, когда Людмила поила Раису Фёдоровну водой из ложки.
— Я завтра улетаю.
— Жанночка? — зашевелилась старуха.
— Мам, мне надо. Владик заболел. И сезон. Я буду звонить.
— А я?
Жанна не выдержала её взгляда.
— Люда рядом.
Людмила поставила стакан на тумбочку.
— Как удобно.
— Я оплачу часть расходов.
— Не обещай того, чего не сделаешь.
— Сделаю.
— Тогда напиши. С датой, суммой и подписью.
— Ты совсем со своей бухгалтерией.
— Да. Она хотя бы в Сочи не улетает.
Жанна ничего не написала. Через неделю прислала пять тысяч и сообщение: «Я потом переведу». Людмила посмотрела на перевод и отвечать не стала.
Раису Фёдоровну выписали через десять дней. К Людмиле. Решение суда вступило в силу, договор остался, обязанности тоже.
Вечером в квартире опять пахло лекарствами. Вентилятор убрали на шкаф, но духота держалась в стенах.
— Пейте, — сказала Людмила, поставив чай.
Старуха взяла кружку двумя руками.
— Люд. Я плохая?
Сил быть доброй сразу не было.
— Вы испуганная.
— Жанна сказала…
— Знаю, что она сказала.
— А я поверила. Ты злишься?
Людмила посмотрела на её тонкие пальцы, на синяк после капельницы, на белые волосы из-под косынки.
— Злюсь.
Раиса Фёдоровна кивнула, будто именно этого и ждала.
— Правильно.
Помолчали.
— Я тогда у нотариуса не врала. Ты мне правда была ближе. Только когда Жанна приехала, я опять как мать себя почувствовала. Она гладит, «мамочка» говорит, и я будто не развалина, а нужная. А ты всё: таблетки, сахар, памперс. С тобой я больная. С ней я мама.
Не оправдание и не раскаяние. Просто правда, от которой хуже, потому что она человеческая.
— Я тоже иногда хотела быть не сиделкой, — сказала Людмила. — Просто женщиной, которой кто-нибудь нальёт чай.
— Я не умела.
— Я заметила.
Старуха хрипло рассмеялась.
— Я вообще мало что умела. Детей вырастила: один умер, вторая сбежала, невестку довела. Хороший результат.
— Не кокетничайте. У вас ещё внучка есть.
Настя пришла через два дня, с маленьким чемоданом с наклейкой в виде кота. Джинсы, футболка, волосы собраны кое-как, глаза красные.
— Я к тебе.
Людмила держалась за ручку двери.
— Ко мне или к квартире?
— Мам…
— Я спрашиваю.
— К тебе. Я подумала. Я дура.
— Это не диагноз. Это возрастное.
Настя всхлипнула и неожиданно засмеялась через слёзы.
— Можно войти?
Людмила отступила.
Из комнаты крикнули:
— Кто пришёл?
— Настя.
— Настенька? Ко мне?
Настя остановилась в коридоре.
— Ко всем.
Через пять минут Раиса Фёдоровна потребовала, чтобы её вывели «к людям», и Людмила довела её до кухни с ходунками.
— Ох, собрание какое, — пробормотала старуха, усаживаясь. — Прямо партком.
— Партком был бы бодрее.
Чайник зашумел. За окном проехал трамвай, внизу кто-то ругался из-за парковки.
— Бабуль, — начала Настя.
— Подожди. Я первая, а то забуду. — Раиса Фёдоровна пожевала губами. — Настя, я тебе квартиру обещала, потому что хотела, чтоб ты меня любила.
— Я и так…
— Не перебивай. Я хотела любовь купить. Жанна — правоту. Люда — покой. Никто ничего не купил. Одни чеки остались.
— Красиво сказали, — хмыкнула Людмила. — Хоть в дневник записывай.
— Запиши. Только без давления и сахара.
Настя поставила локти на стол.
— Мам, прости меня.
— За что именно? Давай конкретно, я бухгалтер.
— За «тебе что, жалко». За то, что тёте Жанне поверила. За то, что про квартиру думала.
— Думать про квартиру не преступление. У нас все про квартиру думают. Преступление — не видеть человека за метрами.
— Я увидела.
— Поздно. Но не смертельно.
Раиса Фёдоровна потянулась к сахарнице.
— Мне можно?
— Нет, — сказали Людмила и Настя одновременно.
Старуха довольно улыбнулась.
— Вот. Семья.
— Не обольщайтесь. Это медицинская диктатура.
— А печенье?
— Половинку.
— Жадины.
Настя рассмеялась — коротко, неловко, но по-настоящему. Раиса Фёдоровна аккуратно поделила половинку печенья ножом на три неровные части.
— Это мне? — спросила Настя.
— Тебе. Наследство пока такое.
— Нормальное наследство. Без суда.
Ничего не было решено. Жанна могла позвонить с новой правдой. Раиса Фёдоровна могла завтра проснуться и опять сказать чужим голосом «ты меня обманула». Настя могла снова испугаться взрослой жизни. Людмила могла сорваться и накричать.
— Люд, а ты завтра работаешь? — спросила старуха.
— Работаю.
— А вечером придёшь?
— Я вообще-то тут живу.
— Ну да, — смутилась она. — Забыла.
— Мам, — сказала Настя, — я завтра сама бабушке завтрак сделаю. Ты поспи.
Людмила посмотрела на дочь долго. Не проверяя и не веря сразу.
— Посмотрим.
Ночью она взяла телефон и переставила будильник с шести сорока на семь пятнадцать. Потом подумала и вернула на шесть пятьдесят.
