— Ева, ну сколько можно? — Саша стоял в дверном проёме, скрестив руки на груди. — Мы пять лет женаты. Мне тридцать два, тебе двадцать семь. Когда, если не сейчас?
Ева отложила книгу, которую читала до его прихода, и убрала за ухо прядь волос. Она знала этот разговор наизусть, он всплывал примерно раз в полгода, как сезонная простуда, и всегда заставал её врасплох.
— Саш, я не готова. Просто не чувствую, что готова.
— А когда ты будешь готова? Когда тебе стукнет сорок? Или когда врачи скажут, что поезд ушёл?
— Ты говоришь так, будто мне уже под сорок. Мне двадцать семь. У меня ещё полно времени.
— Это у тебя полно, а у меня не так чтобы. Я не хочу быть старым отцом, Ева. Не хочу в шестьдесят бегать за подростком и слушать, как он называет меня дедом.
— Ты преувеличиваешь.
— Ничего я не преувеличиваю. Я смотрю на наших друзей, у Лёхи с Мариной уже двое, у Димы дочка в первый класс пошла, а мы всё живём так, будто нам по двадцать и впереди целая вечность. Но вечности нет.
Ева поджала губы. Ей хотелось сказать, что она не обязана сверяться с чужими семьями, что её жизнь не соревнование, но она знала, что Саша не поймёт. Желание быть отцом росло в нём с каждым годом, делалось всё более конкретным, почти осязаемым.
— Я не хочу рожать просто потому, что у наших друзей уже есть дети, — сказала она.
— Да при чём тут друзья? Я про нас. Про меня. Я хочу ребёнка. Я хочу маленького человека, которого мы будем растить вместе. Хочу слышать, как он топает по коридору, хочу учить его на велике кататься, хочу, чтобы у нас был кто-то кроме нас двоих.
— А я хочу пока пожить для себя. У меня работа, я только начала нормально зарабатывать, мы только-только выбрались из кредитов, квартира до сих пор не обставлена толком. Куда тут ребёнка?
— Да куда угодно! Ребёнку не нужен идеальный интерьер. Ему нужна мама, которая его любит, и папа, который будет рядом.
— А если я не уверена, что смогу быть такой мамой?
Саша замолчал. Он прошёл в комнату, сел в кресло напротив неё, положил руки на подлокотники и уставился в пол. Ева видела, как у него дёргается желвак на скуле. Верный признак того, что он злится, но сдерживается.
— Ты подумай, — сказал он наконец тише, почти примирительно. — Ты боишься, и я понимаю. Все боятся. Не бывает так, чтобы человек был готов на сто процентов.
— Вдруг мне будет тяжело? Вдруг я пожалею?
— Ты не пожалеешь. Когда возьмёшь на руки своего ребёнка, всё изменится. Все так говорят.
— Но я не все, Саш. Я не хочу проверять это на живом человеке.
— А на мне, значит, можно проверять? Я уже пять лет жду, Ева. Я засыпаю и просыпаюсь с одной мыслью. Мне снятся дети. Я вчера в супермаркете увидел пацана лет трёх, он помогал матери катить тележку, и у меня ком в горле встал. Я так хочу своего.
— Ты не слышишь меня. Я не говорю «нет» навсегда. Я говорю «не сейчас».
— «Не сейчас» превращается в «никогда». Я знаю, как это работает. Сначала работа, потом ремонт, потом ещё что-нибудь, и в какой-то момент ты поймёшь, что тебе уже поздно, и скажешь мне: прости, не вышло. А я хочу ребёнка.
Ева встала с дивана, подошла к окну, за которым горели окна соседнего дома. Ей было неуютно от этого разговора, от того, как он выворачивал её наизнанку и заставлял оправдываться за то, что она просто не хочет того, чего хочет он.
— Ты ставишь меня перед выбором, — сказала она, не оборачиваясь. — И это нечестно.
— А честно держать меня в подвешенном состоянии годами? Я люблю тебя, Ева и не собираюсь от тебя уходить. Но я не могу перестать хотеть ребёнка только потому, что тебе пока не хочется. Это сильнее меня.
— Тогда что ты предлагаешь? Рожать через силу? Чтобы потом ненавидеть и тебя, и его?
— Я предлагаю подумать всерьёз. Сходить к врачу, проверить здоровье, обсудить, что тебя пугает. Ты даже не пытаешься.
— Ты так говоришь, будто я обязана пытаться.
— А разве нет? Мы семья. Мы не соседи по квартире. У нас должны быть общие цели.
— У нас были общие цели. Мы хотели квартиру, мы купили. Хотели машину, тоже. Хотели съездить в Японию — съездили. А ребёнок не цель. Это навсегда, Саш. Это не «съездили и забыли».
— Я понимаю, что навсегда. Именно поэтому я и хочу. Потому что это самое главное, что может быть.
— Для тебя. А для меня нет. Пока нет.
— Хорошо, — Саша поднялся, одёрнул футболку. — Я услышал. Но я не отступлюсь, Ева. Мы вернёмся к этому разговору. Я не перестану хотеть.
Он вышел из комнаты, и вскоре Ева услышала, как в ванной шумит вода. Она осталась у окна, обхватив себя руками, и подумала, что, возможно, однажды просто сдастся. Не потому, что захочет, а потому, что устанет от этих разговоров, от этого давления, от ощущения, что она в чём-то виновата.
Прошло три года. Еве исполнилось тридцать, Саше тридцать пять. Разговоры о ребёнке то затихали, то вспыхивали с новой силой, и с каждым разом Ева всё отчётливее понимала: Саша не отступит. Он не скандалил, не ставил ультиматумов, но в его молчании, в его взглядах на чужих детей, в его манере задерживаться в отделах с игрушками было столько тоски, что Ева начала чувствовать себя виноватой даже тогда, когда он молчал.
Однажды вечером, когда они лежали в постели и смотрели какой-то фильм, Саша неожиданно поставил ноутбук на тумбочку и повернулся к ней.
— Ева, я хочу спросить тебя серьёзно. Только не отмахивайся, ладно?
— Ну спроси.
— Если бы ты знала, что через десять лет оглянешься назад и поймёшь, что упустила свой шанс, ты бы хотела, чтобы я сейчас промолчал?
— Саш, опять?
— Просто ответь.
Ева вздохнула, глядя в потолок. Ей хотелось сказать что-нибудь резкое, чтобы он замолчал, но вместо этого она вдруг подумала о том, что он прав. Время идёт, и однажды действительно может стать поздно. И тогда уже не будет этих разговоров, не будет его надежды, не будет ничего, кроме пустой квартиры и двух немолодых людей, которые так и не решились.
— Ты правда этого хочешь? — спросила она тихо.
— Больше всего на свете.
— Даже если мне будет тяжело? Даже если я не справлюсь?
— Мы справимся. Вместе.
Ева закрыла глаза. Это не было желанием, не было тем самым зовом, о котором пишут в книжках. Это была усталость от борьбы с неизбежным. Ей тридцать, у неё хороший муж, который не гуляет, не пьёт, зарабатывает и мечтает о ребёнке. Миллионы женщин на её месте были бы счастливы. А она лежит и считает, сколько ещё лет сможет откладывать.
— Хорошо, — сказала она. — Давай попробуем.
Саша приподнялся на локте, вглядываясь в её лицо, будто не верил.
— Правда? Ты не шутишь?
— Я не шучу. Но давай без фанатизма. Если получится, то пусть будет.
Он обнял её так крепко, что у неё перехватило дыхание, и зашептал что-то про то, как он счастлив, как всё теперь будет по-другому, как он будет помогать, как они станут самой лучшей семьёй. Ева лежала молча, позволяя ему обнимать себя, и думала о том, что только что пообещала то, чего до конца не чувствует.
Беременность наступила быстро, уже через четыре месяца. Когда Ева увидела две полоски на тесте, она и сама не поняла, что чувствует. Саша прыгал по квартире, звонил родителям, строил планы, а она сидела на краю ванны с пластиковой палочкой в руках и не могла понять, почему ей так страшно.
Беременность Ева переносила тяжело. Первые три месяца её мучил токсикоз, такой сильный, что она едва могла поднять голову с подушки. Потом начались боли в спине, отёки, бессонница. Саша старался помогать, но его работа не позволяла ему быть рядом так часто, как хотелось бы. Ева оставалась одна со своим растущим животом и растущим страхом перед тем, что будет дальше.
Роды начались на три недели раньше срока. Ева помнила их урывками: белые стены, чужие лица, крик, который вырывался из неё помимо воли, а потом тоненький плач новорождённого, который ей положили на грудь. Она посмотрела на красное сморщенное личико, на крошечные пальчики, сжатые в кулачки, и не почувствовала ничего, кроме облегчения, что всё закончилось.
— Это мальчик, — сказала акушерка. — Три четыреста, пятьдесят два сантиметра. Здоровый.
Ева кивнула, не в силах говорить. Ребёнок лежал у неё на груди и чмокал губами, а она смотрела на него и ждала, когда придёт то самое чувство, о котором ей столько рассказывали. Но его не было. Был страх, что она не справится.
Первые месяцы после рождения сына стали для Евы сплошным туманом. Мальчика назвали Димой, а дома называли Митей. Он оказался крикливым, беспокойным, требовательным. Он не спал по ночам, просыпался каждые полтора часа, плакал так, что у Евы закладывало уши. Саша помогал, когда мог, но у него была работа, командировки, дежурства, и большую часть времени Ева оставалась один на один с маленьким существом, которое требовало от неё всё: тело, время, силы, сон, нервы.
— Почему он плачет? — спрашивал Саша, когда возвращался домой и видел Еву с красными глазами. — Ты его кормила?
— Кормила. Пеленала. Качала. Гуляла. Всё делала. Он всё равно орёт.
— Может, у него животик болит?
— У него всё болит, Саш. По очереди. То животик, то зубки, то ещё какая-нибудь хрень.
— Ну не злись. Он же маленький.
— Я не злюсь. Я устала. Я уже не понимаю, где день, где ночь, где я сама.
Митя рос, но легче не становилось. К двум годам его крики превратились в истерики, такие громкие и внезапные, что Ева вздрагивала каждый раз. Он мог орать в магазине, на улице, в гостях, дома. Он бросался на пол, бил ногами, швырял игрушки, кусался и царапался. Ева пыталась быть терпеливой. Она читала книги по детской психологии, смотрела видео, советовалась с педиатром. Ничего не помогало.
— Это кризис двух лет, — говорили ей подруги. — Все через это проходят. Потерпи.
Ева терпела. Но с каждым днём терпения становилось меньше. Она ловила себя на том, что избегает смотреть на сына, что её раздражает звук его голоса, что она считает часы до того момента, когда он заснёт. Она не говорила об этом никому, даже Саше, потому что боялась, что он не поймёт. А может, просто не хотела слышать его оправдания.
Когда Мите исполнилось три, Ева решила выйти на работу. Она мечтала об этом как о спасении, как о возможности снова стать собой, а не только матерью. Но в первый же месяц сын заболел. Потом ещё раз. И ещё. Садик, в который его записали, обернулся бесконечными больничными, соплями, кашлями, температурой. Ева моталась между домом и работой, вызывала врачей, сидела с больным ребёнком, который и в здоровом состоянии был невыносим, а уж в болезни превращался в настоящее стихийное бедствие.
— Ну что, опять садик не пошёл? — спрашивал Саша, глядя на градусник.
— Опять тридцать восемь, — отвечала Ева, и в голосе её не было ни капли жалости. Только злость.
— Может, оставишь его дома ещё на полгода? Перерастёт, иммунитет окрепнет.
— А кто будет с ним сидеть? Я? Я больше не могу, Саш. Я не могу круглосуточно быть рядом с ним.
— А что делать? Нянька стоит дорого.
— Тогда сиди с ним сам.
— Ты же знаешь, я не могу. У меня проект горит.
— А у меня ничего не горит? Я тоже работаю. Или ты думаешь, моя работа ничего не значит?
Саша молчал, и Ева понимала, что он не знает, что ответить. Он действительно не знал. Он любил сына, гордился им, показывал его фотографии коллегам, но вся основная тяжесть лежала на Еве, и с каждым днём эта тяжесть придавливала её всё сильнее.
Истерики становились всё более невыносимыми. Митя мог орать по сорок минут подряд, если Ева давала ему не ту чашку, не тот цвет носков, не в ту сторону повела. Он требовал, чтобы она сидела рядом, когда он играл, чтобы читала одну и ту же книгу по десять раз подряд, чтобы не выходила из комнаты, даже когда он увлечён машинками. Любая попытка Евы заняться своими делами заканчивалась криком.
Однажды утром, после особенно тяжёлой ночи, когда Митя просыпался шесть раз, Ева стояла на кухне и варила кашу. Голова гудела, веки слипались, руки дрожали. Митя сидел за столом и нарочно стучал ложкой по тарелке.
— Митя, перестань, — сказала Ева, не оборачиваясь.
Он стукнул громче.
— Я сказала, перестань.
Ещё громче.
Ева резко обернулась, выхватила у него ложку и швырнула в раковину. Митя заорал так, будто его режут, и швырнул тарелку на пол. Каша разлетелась по полу, осколки разлетелись в стороны. Ева схватила сына за плечи и встряхнула.
— Замолчи! — заорала она. — Замолчи, я сказала!
Митя заорал ещё громче, и Ева, не помня себя, шлёпнула его по попе. Потом ещё раз. И ещё. Она била его, а он орал, и она орала вместе с ним, и весь этот шум сливался в один сплошной вой, от которого раскалывалась голова.
Потом она отпустила его, отшатнулась и увидела его красное, мокрое от слёз лицо, перекошенное от крика. И почувствовала не жалость, не стыд, а только желание, чтобы всё это прекратилось. Любым способом.
Она вышла из кухни, закрылась в ванной и села на бортик ванны. Сердце колотилось, руки тряслись. Она смотрела на свои ладони, которыми только что била собственного сына, и не могла заставить себя пожалеть об этом. Было только чувство опустошения и ужаса от того, как легко она сорвалась.
— Господи, — прошептала она, — я не хочу больше. Не хочу.
Митя продолжал орать за дверью, и Ева сидела в ванной, не в силах выйти. Она слышала, как он колотит кулачками в дверь, как кричит что-то неразборчивое, и с ужасом понимала, что ей не было жалко его. Ей было жалко себя.
Когда Саша вернулся вечером, Митя уже спал. Ева сидела в гостиной и смотрела в одну точку на стене.
— Что случилось? — спросил Саша, заметив осколки тарелки в мусорном ведре.
— Ничего. Просто устала.
— Выглядишь ужасно. Может, тебе отдохнуть? Взять выходной?
— Какой выходной, Саш? От чего? От него? Так он никуда не денется, он будет орать, пока я не подойду.
— Ну всё же не так страшно. Он же ребёнок.
Ева подняла на него глаза, и во взгляде её было столько безнадёжности, что Саша осёкся.
— Ты вообще понимаешь, что я тут переживаю целыми днями? — спросила она тихо. — Ты уезжаешь в восемь утра, приезжаешь в девять вечера. Ты видишь его максимум час, и он при тебе ведёт себя как ангел, потому что за день уже наорался и выдохся. А я с ним с утра до ночи. Я слышу его крик по десять часов в день. Я не могу сходить в туалет спокойно. Я не могу поесть. Я не могу подумать. Я просто рабыня.
— Ну что ты такое говоришь? Рабыня…
— Да, рабыня. И не надо мне сейчас рассказывать про материнское счастье и про то, что я должна быть благодарна. Я не чувствую никакого счастья, Саш. Я чувствую только усталость и злость. И иногда мне кажется, что я его не люблю.
Он замер, будто она ударила его по лицу.
— Ты не серьёзно.
— Серьёзно. Я смотрю на него и не понимаю, зачем я его родила. Зачем я пошла у тебя на поводу. Зачем сломала себе жизнь.
— Ева, это же наш сын. Ты не можешь так говорить.
— Могу. Потому что это правда. Ты хотел ребёнка, ты получил. Только я не знаю, как мне с этим жить.
Саша сел рядом, попытался взять её за руку, но Ева отдёрнула руку. Она сама не понимала, зачем говорит это вслух, почему именно сейчас, но остановиться уже не могла.
— Ты хоть раз задумывался, каково это — каждый день просыпаться с мыслью, что ты не хочешь жить дальше? Что единственное, чего ты ждёшь, это вечер, когда можно лечь и закрыть глаза, и чтобы никто не кричал?
— Это депрессия, Ева. Тебе нужен врач.
— Мне нужно, чтобы кто-нибудь забрал его у меня. Хотя бы на неделю. Хотя бы на день. Чтобы я просто побыла одна.
— Я могу попросить маму взять его на выходные.
— Да хоть навсегда.
Саша долго смотрел на неё, и в глазах его была растерянность. Он не знал, что делать с этой Евой, которую видел впервые. Его жена всегда была сдержанной, спокойной, умела держать лицо.
— Мы справимся, — сказал он наконец. — Я постараюсь больше помогать.
— Ты говоришь это каждый раз.
— Но я правда постараюсь.
— Саш, я уже не верю. Ты уедешь, и всё останется как было. Только я буду чувствовать себя ещё паршивее, потому что наговорила тебе гадостей.
— Ты не наговорила. Ты сказала правду. И за это тебе не должно быть стыдно.
Ева усмехнулась, горько и коротко.
— Мне стыдно, Саш. Мне стыдно, что я не люблю собственного ребёнка. Мне стыдно, что я мечтаю о том, чтобы он исчез. Мне стыдно, что я иногда представляю, как его сбивает машина или как он выпадает из окна, и я наконец-то остаюсь одна.
Он побледнел. Она видела, как дёрнулся его кадык, как он сглотнул, пытаясь подобрать слова.
— Это ужасно, — прошептал он.
— Да. Ужасно. Но это правда. И я не знаю, как с этим справиться.
— Тебе нужна помощь. Психотерапевт. Или психиатр. Я найду.
— Мне нужно, чтобы меня оставили в покое.
— Этого я не могу. У нас ребёнок.
— Вот именно. У нас ребёнок. И я его ненавижу.
Саша закрыл лицо руками и сидел так какое-то время, не двигаясь. Ева смотрела на него и не чувствовала ничего. Даже облегчения от того, что сказала всё вслух, не было.
На следующий день Саша ушёл на работу, а Ева снова осталась с Митей. Мальчик, казалось, почувствовал, что мать на грани, и вёл себя тише обычного, но Ева всё равно смотрела на него с раздражением. Каждое его движение, каждый звук его голоса, каждый взгляд в её сторону вызывал у неё желание вскочить и уйти. Она не уходила. Она была рядом, кормила, одевала, гуляла, но всё это делала механически.
Так прошли ещё два года. Митя подрос, стал чуть спокойнее, но его характер никуда не делся. Он по-прежнему закатывал истерики, по-прежнему требовал внимания, по-прежнему не давал Еве ни минуты покоя. Садик снова не задался: ребёнок болел, капризничал, отказывался оставаться с воспитателями, и Ева то и дело забирала его домой раньше времени. О работе она уже и не мечтала. Муж пропадал на службе, и все попытки поговорить о помощи заканчивались одними и теми же обещаниями.
— Я устала, — сказала Ева однажды вечером, когда Митя наконец уснул.
— Я вижу. Давай куда-нибудь поедем на выходные.
— Куда? С ним?
— Можно попросить мою маму.
— Твоя мама уже дважды отказывалась. Говорит, у неё давление.
— Ну тогда твоя.
— Она с ним полчаса посидела и сказала, что больше не возьмёт.
Саша помолчал, глядя в телевизор.
— Наймём няню на выходные.
— А деньги?
— Что-нибудь придумаю.
— Ты всегда что-нибудь придумываешь, а потом оказывается, что ничего не вышло.
— Ева, не начинай.
— Я не начинаю. Я констатирую. У нас нет денег на няню, потому что много уходит на садик, из которого его всё равно забираю через день.
— Ну не сдавать же его в интернат.
Ева ничего не ответила. В голове мелькнула мысль, что в интернате, возможно, ему было бы не хуже. И ей тоже.
Осенью Мите исполнилось пять с половиной. Он пошёл в подготовительную группу, и Ева с замиранием сердца ждала, что будет дальше. Первая неделя прошла спокойно, вторая тоже. Мальчик возвращался из сада уставший, но не орал, не закатывал истерик, даже иногда рассказывал, что делал. Ева не верила своему счастью. Ей казалось, что это затишье перед бурей.
Буря не пришла. Митя постепенно привыкал к саду, к детям, к воспитателям. Его истерики стали реже, хотя всё ещё случались, особенно по утрам, когда нужно было быстро собраться. Но Ева научилась с ними справляться. Вернее, она научилась пережидать их, отгораживаться внутренне, делать вид, что происходящее не имеет к ней отношения.
— Ты стала спокойнее, — заметила однажды её подруга Лена, когда они пили кофе в маленькой кофейне. — Раньше на тебе лица не было.
— Устала психовать. Толку-то.
— И что, стало легче?
— Не знаю. Может, просто привыкла.
— Ты любишь его?
Ева не стала отвечать. Она отхлебнула кофе и посмотрела в окно, за которым шли люди. Любила ли она Митю? Она не знала. Знала только, что это её обязанность, её крест, её ноша. И нести её придётся до конца.
— Все матери любят, — сказала Лена, будто оправдываясь.
— Все по-разному.
— Но ты же не бросишь его.
— Нет. Не брошу.
Ева сама удивилась, как твёрдо это сказала. Она не бросит. Потому что так нельзя. Потому что она мать. Потому что иначе её осудят, и она сама себя осудит. Она будет рядом, будет кормить, одевать, возить на секции, проверять уроки. Но любви в этом не будет. Будет только терпение, тяжёлое, похожее на камень, который она таскает в груди.
Прошло ещё два года. Митя пошёл в школу. Первое сентября, белые банты у девочек, гладиолусы, линейка. Всё как у всех. Ева стояла в толпе родителей и смотрела на сына, который держал букет и смотрел по сторонам с любопытством. Он был уже не тем истеричным малышом, который сводил её с ума. Он вытянулся, стал рассудительнее, научился ждать и договариваться. Но Ева всё равно не чувствовала ничего, кроме усталости.
— Ну что, доволен? — спросила она, когда они возвращались домой.
— Чем доволен?
— Что пошёл в школу.
— Нормально. Посмотрим.
— Посмотрим.
Они шли рядом, не разговаривая. Митя иногда оборачивался, смотрел на других детей, на родителей, на воздушные шары. Ева смотрела под ноги. Она думала о том, что самое трудное, наверное, позади. Самое изматывающее время, когда он орал целыми днями, когда она не могла ни на минуту отойти, когда ей хотелось разбить ему голову о стену, осталось позади. Теперь он школьник. У него появятся друзья, уроки, кружки, своя жизнь. А у неё немного больше тишины.
— Мам, — сказал Митя вдруг, — а ты любишь меня?
Ева остановилась. Вопрос застал её врасплох, хотя она ждала его рано или поздно. Дети всегда спрашивают такое в самый неудобный момент.
— С чего ты взял, что нет?
— Ты не обнимаешь меня никогда. И не говоришь, что любишь.
— Я просто не говорю этого вслух.
— А почему?
Ева посмотрела на него. Лицо у него было серьёзное, сосредоточенное, как у взрослого. Он действительно ждал ответа, и не отстанет.
— Потому что я не умею, — сказала она наконец. — Но я рядом. Всегда. Этого мало?
Митя пожал плечами.
— Не знаю. Наверное, мало.
— Ну, как есть.
Она отвернулась и пошла дальше. Митя постоял немного, потом догнал её и молча пошёл рядом. Ева не взяла его за руку. Они шли не касаясь друг друга, и в этом была вся их жизнь.
Вечером, когда Митя уснул, Ева вышла на кухню. Саша сидел за столом с ноутбуком, работал. Она налила себе чаю, села напротив, обхватила кружку ладонями.
— Сегодня он спросил, люблю ли я его.
Саша поднял голову.
— И что ты ответила?
— Что не умею это говорить.
— Ну зачем так?
— А как? Врать?
— Ты его любишь. Просто по-своему.
— Саш, я не знаю, что значит «по-своему». Я смотрю на него и вижу годы своей жизни, которые я отдала ему без остатка. Я вижу свои крики, свои слёзы, свои истерики. Я вижу себя, которая мечтала, чтобы он исчез. И теперь ты говоришь, что это любовь?
— Но это и есть любовь. Не идеальная, не как в кино. Но ты же не сломалась до конца.
— Я сломалась, Саш. Просто теперь живу сломанная.
Он закрыл ноутбук, потёр лицо ладонями.
— Мне жаль, что так вышло. Я виноват. Я слишком давил на тебя.
— Да. Виноват. Но мне от этого не легче.
— Что теперь делать?
— Ничего. Жить. Растить его. Делать вид, что всё нормально.
— А он будет расти и чувствовать, что ты его не любишь.
— Будет. Но у него хотя бы есть ты.
— И ты. Ты рядом каждый день. Ты возишь его на секции, делаешь с ним уроки, готовишь ему еду. Это тоже любовь, даже если ты не называешь её так.
— Тогда пусть будет так. Любовь без чувств. Любовь по обязанности.
Саша хотел что-то сказать, но не стал. Он снова открыл ноутбук и уставился в экран, а Ева допила чай и ушла спать. В спальне было тихо, только слышно было, как за стеной ворочается Митя. Ева закрыла глаза и попыталась вспомнить, когда в последний раз смотрела на него без раздражения. Не вспомнила.
Утром она собрала его в школу, проверила рюкзак, положила туда яблоко. Митя топтался в прихожей, застёгивая куртку.
— Ну всё, иди. Не опоздай.
— Пока.
Он вышел, и дверь за ним закрылась. Ева постояла немного, глядя в прихожую, где стояли его маленькие ботинки, где висела его куртка. Вздохнула и пошла на кухню мыть посуду. Впереди был длинный день, полный обычных дел, которые она будет делать молча и равнодушно. Она не бросит его. Не оставит. Будет рядом. И это всё, что она может дать. Больше у неё нет.
