— Вера Сергеевна? Мы вас в сентябре ждали. Вы бы позвонили.
Дверь открылась на длину цепочки. Вера Сергеевна поставила сумку с яблоками на площадку и подождала. В щели стояла сватья, Галина Егоровна, с блокнотом и шариковой ручкой.
— Я домой приехала, — сказала Вера Сергеевна.
— Домой. Секунду, тут цепочка тугая.
Цепочку сняли. В коридоре стояло шесть пар обуви. Подростковые кроссовки сорок четвёртого размера лежали подошвами кверху, рядом — самокат. Своих сапог на полке Вера Сергеевна не увидела.
— Обувь у нас теперь тут, а ваше я в кладовку сложила, — Галина Егоровна говорила ровно, как в окошке справочной. — Всё целое, в мешки убрала, подписала. Цепочку мы в июле поставили, дети одни бывают.
— Я не давала ставить цепочку.
— Дак это же для безопасности. Вам она мешает?
Двушка в Перово, пятый этаж. От матери — свидетельство о праве на наследство, февраль тринадцатого года. Ключи Вера Сергеевна дала в мае: Оксане с детьми, на два месяца, пока в Балашихе доделывают ремонт. До пятнадцатого августа. Сегодня было двадцать третье.
В большой комнате на её диване спала Соня, восьми лет. На двери маленькой, где стоял старый стол матери, висел лист в клетку, приклеенный скотчем: «НЕ ВХОДИТЬ. Я В ИГРЕ». За дверью сидел Никита, четырнадцати.
— Это Никитушка написал, — объяснила Галина Егоровна. — У них там команда, если войти — они проигрывают.
— Это комната моей матери.
— Так мебель вся ваша и стоит. Мы ничего не выносили.
Из кухни вышла Оксана с кастрюлей.
— Ой, мам, ну ты бы предупредила, — сказала она матери. И Вере Сергеевне, через плечо: — Вы тапки в проходе не оставляйте, у нас дети бегают.
На кухне на столе стояли чужие банки — компот, огурцы. Собственные шесть банок Веры Сергеевны были сдвинуты на подоконник, к горшкам.
— Стол мы Сонечке отдали, она тут рисует, — сказала Оксана. — Вам вот полку освободили. Верхнюю.
Верхнюю полку Вера Сергеевна доставала со стула. Про это в этом доме знали все.
— Чайник не включайте, — добавила Галина Егоровна из-за спины. — Стиральная идёт, пробки не держат.
— Это мои пробки, Галина Егоровна.
— Пробки — да, а машинка Оксанина. Сгорит — кому платить.
Вера Сергеевна тридцать лет просидела в расчётном отделе управляющей компании. Считать и молчать она умела.
— Квитанция за июль где?
— Какая квитанция, — не поняла Оксана.
— Моя. За эту квартиру.
— А, эти бумажки. Мам, где?
— Я всё оплатила, — Галина Егоровна раскрыла блокнот. — Девять шестьсот за июнь, за июль четырнадцать с копейками, вода по счётчику, пятеро всё-таки. Я записываю, Вера Сергеевна. Я не из тех, кто на чужом ездит.
— Четырнадцать, — повторила Вера Сергеевна.
— Четырнадцать. Так что мы вам ещё и должны остались? Нет. Мы вам квартиру от пыли спасли, тут же без людей всё сыреет.
Сватья закрыла блокнот и убрала его под локоть. Блокнот был толстый, в клеёнчатой обложке, с резинкой — такие заводят люди, которые двадцать лет отсидели за окошком и привыкли, что бумага главнее человека.
Соня проснулась, пришла на кухню в носках и полезла в холодильник.
— А это чьи яблоки?
— Мои, — сказала Вера Сергеевна.
— А бабушка сказала, вы посмотрите и уедете.
На кухне стало слышно, как машинка добивает отжим.
— Соня, иди рисуй, — сказала Галина Егоровна. Не быстро и не смущённо. Ровно.
— Посмотрю и уеду, — повторила Вера Сергеевна.
— Ну а что я, врать вам буду? Я так и думаю. Вы женщина неглупая, посмотрите, посчитаете и сами поймёте, что так удобнее всем.
Правду в лицо она считала своей сильной стороной.
В прихожей позвонили. Петрович, сосед с четвёртого, заглянул, не переступая порог.
— Верунь, ты? Я думал, голоса. Слушай, а холодильник-то встал нормально?
— Какой холодильник, Петрович?
— Ну ваш, который я в июле в Балашиху возил. Я ж на «каблучке», меня Оксана попросила. Холодильник, две коробки и стол журнальный. Я поднял на четвёртый, они там уже жили, свет горел.
Кастрюля у Оксаны стукнула о плиту.
— Мне сказали — хозяйка разрешила пока тут пожить, пока то да сё, — Петрович уже понял и переступал с ноги на ногу. — Верунь, я ж не сам придумал.
— Спасибо, Петрович. Иди.
Мебель в Балашихе стояла с июля. Люди в Перово стояли до сих пор.
Обедали в шесть. Валера, Оксанин муж, молча ел и три раза передвинул солонку к себе. Никита вышел, взял тарелку и унёс к себе, дверь прикрыл ногой. Соня стучала пяткой по ножке стола.
— Костя приедет после смены, — сообщила Галина Егоровна. — Я его во вторник вызывала, поговорили. Мальчик всё понимает.
— О чём поговорили?
— О жилье. — Галина Егоровна отложила ручку. — Вера Сергеевна, давайте по-взрослому, без обид. Костику с Настенькой — маленькая комната, они молодые, им много не надо. Оксаночке с детьми — большая, там двое, никуда не денешься. Балкон утеплить — тысяч в сорок встанет, зато вам будет уголок, если приедете.
— Если приеду.
— Ну вы же на даче зимуете, — сказала сватья спокойно. — Печка, воздух, тишина. Что вам тут в духоте, среди детей.
Дача в Истре, шесть соток. Зимой при топленой печке в комнате было плюс десять. Баллон газа тысяча сто, хватало на три недели.
— Я не зимую. Я летом живу, а зимой работаю. В Москве.
— Ездить можно, — Галина Егоровна пожала плечами. — Электричка триста рублей. Час двадцать, я смотрела.
— Вы смотрели.
— Я всё смотрю заранее, Вера Сергеевна. Я человек аккуратный.
Оксана тем временем нашла свой угол:
— Вам-то что. Вы одна. Ни мужа, ни собаки — сорок семь метров на одного человека, а у нас четверо.
Вера Сергеевна поставила чашку.
— Одна?
— Ну а как это называется.
— Сорок семь, — сказала Вера Сергеевна. — Правильно посчитали.
— И вообще, — Оксана вытерла руки о полотенце, которое висело тут с мая и было уже не её и не хозяйское, а ничьё. — Вы бы хоть спросили, как у людей ремонт идёт, прежде чем считать. Плитка одна чего стоила.
— Плитку когда клали?
— Ну… по весне.
Валера смотрел в тарелку.
Костя приехал в девятом часу, в рабочей куртке, с пакетом. Тридцать один год, автосервис, смены через день. Однушку в Реутове они с Настей снимали за тридцать восемь тысяч. С января Вера Сергеевна двадцатого числа переводила им двадцать — на аренду.
Он вошёл на кухню, увидел мать и сразу набрал воздуха.
— Так. Галина Егоровна. Мы о чём договаривались? До пятнадцатого. Пятнадцатое было где-то на прошлой неделе.
— Костик, сядь.
— Я постою. — Он развернулся к Оксане. — У вас ремонт с апреля. Апрель, май, июнь, июль. Четыре месяца на плитку и обои. Мы с Настей свою однушку тянем, тридцать восемь, и хоть раз я к матери с ключами приходил? У неё коммуналка шесть двести, а вы ей за июль четырнадцать наливаете, потому что вас пятеро, и ещё вид делаете, что одолжение.
— Костик.
— А теперь мне говорят: мать на даче перезимует. Мам, у тебя там печка и баллон. У тебя вода в колонке. Ты в феврале два ведра с этой колонки тащишь, а тут Никита в её комнате табличку на дверь повесил. Вы это себе вслух скажите, Галина Егоровна. Вслух.
— Сказала уже, — ответила сватья. — Костик, выйди со мной.
— Куда я выйду.
— На балкон. Разговор на две минуты.
Балконная дверь закрылась. Оксана убрала звук у телевизора и стала складывать в стопку тарелки, хотя все ещё ели. Соня уронила фломастер, Валера его поднял и не отдал, а положил на стол. Из-за двери маленькой комнаты доносилось, как Никита кому-то объясняет, что он сейчас, минуту.
Двадцать минут на кухне никто не разговаривал.
Через балконное стекло было видно две тени. Одна тень стояла ровно и говорила. Вторая сначала жестикулировала, потом перестала, а потом кивнула.
Вера Сергеевна за это время вымыла свою чашку, вытерла и поставила на верхнюю полку. Освобождённую.
Костя вернулся первым. Куртку не снял, но сел.
— Мам. Ну… — Он поводил ладонью по клеёнке. — Ты пойми. Родня же. Родня должна помогать.
— Кому помогать, Костя?
— Ну им. До весны. Ну что тебе, правда.
— Ты десять минут назад считал воду за июль.
— Ну посчитал. И что. — Он посмотрел в сторону. — Не по-людски это — людей с детьми на улицу.
Прокурор вышел на балкон и вернулся адвокатом. Только не её.
Галина Егоровна села к столу, придвинула блокнот и сняла с него резинку.
— Вот и всё, а сколько крика. Теперь по делу. Вера Сергеевна, до первого сентября надо оформить Никитушку. Школа по прописке, я двадцать лет в паспортном сидела, я знаю, как это делается: собственник пишет согласие, и всё, десять минут.
— Согласие.
— Конечно. Я вам и бланк принесу. И второе. К Оксаночкиному ремонту вы, я думаю, тысяч сто добавите — раз квартира стоит без вас, а расходы идут. По-родственному. Могу расписку написать.
— Сто тысяч.
— Сто. И давайте закроем тему, а то мы уже третий час.
Вера Сергеевна протянула руку и повернула к себе блокнот. Галина Егоровна не помешала — человек, который двадцать лет вёл записи, гордится своими записями.
Первая страница была расчерчена на графы. Вера Сергеевна нашла нужную строку и прочитала вслух, ровно, как читают накладную:
— «12.05. Кл. от В.С. — 2 шт. Срок до 15.08. Уточнить у О. про сентябрь».
За столом стало тихо.
— Уточнить про сентябрь, — повторила Вера Сергеевна. — Двенадцатого мая. То есть в мае, когда я отдавала ключи на два месяца, у вас уже была графа про сентябрь.
— Я всегда пишу с запасом, — сказала Галина Егоровна.
— С запасом.
Валера отодвинул тарелку.
— Плитку в июне доложили, — сказал он в стол.
— Валера!
— Дак чего. В июне. Я в июле плинтус ставил и мебель заносил, Петрович и возил. — Он встал, отнёс свою рюмку в раковину и остался стоять у окна, спиной.
Вера Сергеевна закрыла блокнот и положила его обратно перед сватьей.
— Хорошо, — сказала она. — Давайте я повторю ваш план вслух. Целиком. Хочу убедиться, что правильно поняла.
— Что тут повторять.
— Пункт первый. Я уезжаю в Истру и живу там зимой. Печка, баллон газа за тысячу сто, вода в колонке. На работу езжу электричкой, час двадцать в одну сторону, вы уже смотрели.
— Ну зачем вы так.
— Пункт второй. Большую комнату занимает Оксана с двумя детьми. Маленькую, где стол моей матери, — Костя с Настей. Комнату они получают бесплатно, а Реутов, который я им оплачиваю наполовину, они, надо думать, оставят на всякий случай.
Костя открыл рот и закрыл.
— Пункт третий. Я пишу согласие на регистрацию Никиты в моей квартире, потому что школа по прописке. Регистрация постоянная, снимается потом только через суд. Это вы, Галина Егоровна, знаете лучше меня, вы двадцать лет в паспортном сидели.
Ручка в руке сватьи легла на клеёнку.
— Пункт четвёртый. Я добавляю сто тысяч на ремонт квартиры в Балашихе. Ремонт в ней закончен в июне, плинтус поставлен в июле, холодильник туда увезли на соседской машине, свет там горел. Сто тысяч — за квартиру, в которой я никогда не буду жить.
— Мы не так ставили вопрос, — сказала Галина Егоровна.
— Пункт пятый. Балкон утепляем за сорок тысяч, и это будет мой уголок в моей квартире. Если приеду.
— Мам, ну хватит, — сказал Костя.
— Пункт шестой. Я продолжаю двадцатого числа переводить двадцать тысяч, потому что аренда сама себя не заплатит.
Она помолчала.
— А взамен я перестаю быть неудобной. Я ничего не упустила?
Никто не ответил. Соня перестала стучать пяткой.
Галина Егоровна смотрела на свой блокнот, на клеёнчатую обложку с резинкой, и первый раз за вечер молчала — раньше всех за столом.
Вера Сергеевна встала, вышла в коридор и вернулась через минуту. В руках у неё ничего не было.
— Костя. Двадцатого перевода не будет. Ни в этом месяце, ни дальше. Я его только что отменила.
— Мам, ты чего.
— Того. Ты сегодня решил, что квартира моя вам нужнее, чем мне. Значит, я тебе больше ничего не должна. Дальше сам.
— Ну а мы-то при чём? — вскинулась Оксана. — Мы вам что сделали?
— Вы четыре месяца живёте в моей квартире и объясняете мне, где мне зимовать. — Вера Сергеевна села обратно и сложила руки на клеёнке. — Теперь по срокам. Сегодня двадцать третье. До воскресенья вы выезжаете. Согласия на регистрацию я не давала и не дам, ключи заберу все, какие есть. Не выедете сами — в понедельник участковый, и дальше суд, где судебные расходы платит проигравшая сторона. Считать вы умеете.
— Вы нас на улицу с детьми, — сказала Галина Егоровна ровно.
— У ваших детей квартира в Балашихе с июня. С холодильником.
Сватья не ответила.
Костя кашлянул.
— Галина Егоровна, ну я ж вам говорил. Про пятнадцатое. Я сразу говорил.
— Ты говорил, — сказала Вера Сергеевна.
— Мам, у меня смена в шесть. — Он уже стоял в дверях с пакетом. — Я поехал, ладно? Вы тут… ну решите как-нибудь.
Дверь за ним закрылась через сорок секунд. Утеплять балкон он не остался.
В пятницу Оксана позвонила и говорила уже другим голосом — деловым, будто ничего не было.
— Вера Сергеевна, мы съедем, конечно, вопрос закрыт. Но давайте по-честному: мы вам за два месяца двадцать четыре тысячи коммуналки заплатили и цепочку поставили. И машинку мы тут подключали, розетку меняли. Верните хотя бы тридцать, и разошлись без обид.
— Начисления за июнь и июль я посмотрю в приложении и верну до рубля, — сказала Вера Сергеевна. — За цепочку не верну. Я её сниму.
— Ну вы даёте.
— Даю. В воскресенье.
В субботу Оксана с Валерой вывозили вещи. Валера носил коробки молча, Оксана два раза сказала в подъезд: «Ну и живите одна в своих сорока семи». Никита уехал первым, содрал свою табличку с двери и унёс её с собой. Соня забыла на подоконнике фломастеры, Вера Сергеевна собрала их в стакан и отдала в дверях.
Галина Егоровна уходила последней. Блокнот держала под локтем.
— Вы, конечно, сильная женщина, Вера Сергеевна.
— Я аккуратная, — сказала Вера Сергеевна. — Как вы.
Через две недели позвонил Костя. Не с извинением.
— Мам, слушай, двадцатое было, а перевод не пришёл. У меня аренда, мам. И тут ещё тёща у нас третью неделю на раскладушке в кухне, Оксана в Балашихе ремонт переделывать взялась, мать к нам сплавила. Настя ревёт третий день. Мам, ну хоть половину.
— У меня в расчётном отделе такие звонки каждый день, Костя, — сказала Вера Сергеевна. — Всё, мне работать.
И положила трубку первой.
Валера позвонил один раз, через месяц, — спросил, не остался ли на балконе его перфоратор. Не остался. Из разговора выяснилось, что в Балашиху они вернулись все вчетвером, а Галина Егоровна как села в Реутове, так и сидит, и Настя с матерью разговаривает теперь только через Костю.
Петрович в воскресенье вынес из кладовки все подписанные мешки, поставил в коридоре и от яблок отказываться не стал. Цепочку он же и снял, дырки замазал.
На работе, в своём расчётном отделе, Вера Сергеевна взяла бланк и написала заявление на перерасчёт по воде — на одного проживающего.
