— Крыжовник забирай, а то засахарится, второй год стоит.
Я потянулась за банкой.
— Обещали до тридцати четырёх, у меня уже голова чугунная с утра. И комнату к августу освободите, Костя разводится, он с вещами приедет.
Одним дыханием. Не поменяв голоса, не отложив ложку. Так говорят «передай хлеб».
Я сидела в халате, наушники сдвинуты на шею, у меня в девять смена. Я оператор в банке, на удалёнке. Восемь часов в день говорю чужим людям: «Здравствуйте, чем я могу вам помочь?» И помогаю. У меня оценка 4,9, я разруливаю блокировки, переводы не туда, чужие слёзы в трубку.
А тут сидела с ложкой и не могла помочь себе вообще ничем.
— Мам. Какую комнату?
— Твою. Ну то есть Костину, она изначально Костина была, там его диван стоял.
— Диван стоял двадцать лет назад.
— Так я и говорю, — кивнула мама, довольная, что я согласилась.
Мне сорок три. В этой трёшке в Ленинском я живу с рождения — минус четыре года, когда была замужем. Потом Дима нашёл себе в Копейске женщину помоложе и попроще, и я вернулась сюда с Соней на руках. Соне было пять. Сейчас четырнадцать, осенью девятый класс.
Если сложить всё, кроме тех четырёх лет, — почти двадцать лет я платила тут коммуналку. Целиком. Потому что «у мамы пенсия, ты же понимаешь». Окна поменяла девять лет назад, три штуки, шестьдесят две тысячи, брала в рассрочку и год отдавала. Кухню собирала я. Ванную переделывала я — плитка, смеситель, стиралка, полотенцесушитель, сто девять тысяч, до сих пор помню сумму, потому что это были все мои деньги и ещё немножко сверху. Счётчики, входная дверь, стояки после аварии.
И над всем этим двадцать лет висела фраза:
— Да что вы делите-то, всё равно квартира вам двоим достанется.
Мне и Косте. Пополам. Я, как дура, иногда прикидывала: разменяем, мне с Соней двушку, Косте однушку, он же один.
Бумажек я никогда не выбивала. Ни разу не сказала «мам, давай оформим». Стыдно казалось. Мать живая, а ты про метры.
Ага. Стыдно.
Костя младше меня на семь лет. Ему тридцать шесть, и он — начинающий.
Он начинающий уже двадцать лет. Начинал автомойку, доставку воды, косметику по каталогу, крипту, шаурму у автовокзала, перепродажу шин. Каждое начало обсуждалось на кухне как городское событие.
— Костенька идею придумал, — говорила мама с таким лицом, будто он вакцину изобрёл.
Каждое окончание обсуждалось так:
— А что он мог сделать? Люди подвели.
Костю подводили люди тридцать шесть лет подряд.
Вечером, после смены, когда голова уже гудела от чужих претензий, я пошла к маме в комнату.
— Мам, давай спокойно. Куда мы с Соней денемся к августу?
Мама разбирала таблетки по дням недели в пластиковую коробочку.
— Оля, ты не представляешь, как ему сейчас тяжело. Ты бы слышала, каким голосом он вчера говорил. Убитым. Она же его, эта Марьяна, обобрала, машину забрала…
— Машина в кредите на ней оформлена.
— Ну и что! Он же платил! То есть я платила, но за него, значит, он. И теперь куда ему? На улицу? Тридцать шесть лет, ни жены, ни детей, ни угла…
— Мам. Мы с Соней куда?
— Ты-то умеешь! — И вот тут она подняла голову и посмотрела на меня почти с восхищением. — Ты сильная. Ты всегда выкручивалась. И с Димкой развелась — не пропала, и Соньку вырастила, и работу нашла свою, сидишь дома, деньги идут. А он пропадёт. Ты выкрутишься, а он пропадёт. Вот и всё.
Я стояла в дверях и физически не могла вставить слово. Не то что не решалась — не могла. Она говорила про Костю, про Марьяну, про его слабые сосуды, про то, как он в пятом классе плакал из-за хомяка, про то, что мужчине без своего угла нельзя, а женщине проще, женщина везде устроится, — и в этом потоке не было ни одной щели, куда влезло бы моё «а я?».
Я вышла на балкон и стояла минут двадцать. Смотрела на площадку, где сама качалась.
Самое обидное — я даже не разозлилась. Я начала считать, где взять денег на съём. Автоматически. Как будто мне поручили задачу.
Вот это и называется — удобная.
Через два дня позвонила Маринка. Двоюродная. Работает в МФЦ на Гагарина лет пятнадцать, человек хороший, но молчать не умеет, это все знают.
Позвонила вообще про крем для рук — у неё от бумаг кожа трескается. Поболтали. И она между делом, зевая:
— Ты документы-то потом не потеряй, там справочка понадобится.
— Какие документы?
— По дарению же. Вы в апреле оформляли. Тётя Нина с Костиком. Я ещё удивилась, что тебя нет, думала, ты на смене.
Пауза. У меня в ушах щёлкнуло, как при посадке самолёта.
— Марин. Какое дарение.
— Оля… — Она замолчала. Я слышала, как она дышит. — Оля, ты что, не знаешь?
— Скажи мне сейчас спокойно. Что было в апреле.
— Дарственная. Тётя Нина подарила квартиру Костику. Всю. Двадцать третьего апреля, я их сама к окну отправляла. Я думала, это семейное решение, она сказала — «чтобы дети после меня не грызлись»! Оля, я думала, вы как-то по-другому договорились…
Я села на табурет в коридоре.
Двадцать третье апреля.
В мае я купила в эту квартиру сушилку и повесила в ванной карниз. В июне заплатила коммуналку, восемь двести, месяц дорогой из-за перерасчёта. В начале июля вызвала мастера чинить бачок, отдала три тысячи и ещё чай ему заваривала.
А квартира с апреля была Костина. И мне не сказали, потому что незачем. Я же сильная.
Меня не просили потесниться. Меня выносили. Тихо, как выносят старый шкаф: сначала выгребают полки, потом снимают дверцы, а вслух говорят в последний момент.
К юристу я пошла первый раз в жизни. Нашла по отзывам, контора в двух кварталах, две тысячи консультация, мужчина лет пятидесяти, Артём Валерьевич, чайник и печенье на столе.
Я говорила минут пятнадцать. Он слушал, кивал, а потом сказал:
— Ольга Сергеевна, будет неприятно. Готовы?
— Готова.
— Комната не ваша. Она никогда вашей не была. Квартира была в собственности матери, она распорядилась своим имуществом по своему усмотрению — это её право. Дарение оспаривают по общим основаниям недействительности сделок: даритель не понимал значения своих действий, обман, угроза, притворность. Что-то из этого вы доказать можете? Мать под учётом у психиатра? Заключение есть?
— Нет. Она в своём уме больше, чем я.
— Тогда не начинайте. Дальше — ремонт. Вы вкладывались в чужое имущество добровольно, зная, что оно чужое, будучи членом семьи собственника. Это не неосновательное обогащение, это по сути дар. Компенсацию не взыщете, практика не в вашу пользу. Плюс срок исковой давности три года — ваши окна за его пределами вообще. Коммуналка — вы платили за себя и дочь, вы там жили и потребляли ресурс.
— Я прописана.
— Регистрация — это не собственность, а право пользования. По статье 292 Гражданского кодекса переход права собственности на жилое помещение прекращает право пользования членов семьи прежнего собственника. Новый собственник подаёт иск о признании вас прекратившей право пользования и снятии с регистрационного учёта. Суд удовлетворит, месяцев за шесть-восемь. Дочь несовершеннолетняя — суд может дать отсрочку, если жить негде. Результат будет тот же.
Я молчала.
— Хотите совет не юридический? — спросил он.
— Хочу.
— Не тратьте год жизни и сто тысяч на суды, чтобы услышать то же самое с гербовой печатью. Тратьте на себя.
На улице было тридцать четыре, как обещали. У подъезда сидели бабушки.
И вот тут накрыло. Не слёзы. Злость такая ровная, холодная. Мне сорок три года, и у меня нет ничего. Ни метра, ни бумажки. Двадцать лет я держала на себе быт этой квартиры, и мне за это — «ты выкрутишься».
Хорошо, мама. Выкручусь.
Ночью я говорила с ней на кухне. Тихо, потому что Соня спала. Как мне казалось.
— Ты подарила квартиру Косте в апреле.
Сначала лицо «я не понимаю, о чём ты». Потом «кто сказал, Маринка, да?». Потом махнула рукой:
— Подарила. И правильно. Мужчина должен своё иметь. А ты бы всё равно…
— Что я бы всё равно?
— Устроилась! — Она обиделась. По-настоящему обиделась, понимаете. На меня. — Оля, ну ты как маленькая. Тебе для родного брата жалко? Ты всю жизнь считаешь, кто сколько положил, у тебя всё в тетрадочку! Мать тебя вырастила, вынянчила, а ты метры считаешь!
— Я двадцать лет платила коммуналку.
— Так ты тут жила!
— Костя тоже тут жил. Он платил?
— Косте нечем было!
— А мне чем было, мам? Ты знаешь, какая у меня зарплата?
— Ты сильная, — сказала мама. И это прозвучало как «дело закрыто».
Я ушла. И в коридоре увидела, что дверь у Сони приоткрыта на ладонь и внутри светится телефон.
Через эту стену слышно всё. Я двадцать лет слушала, как бабушка кашляет.
Утром Соня вышла на кухню, налила чаю, села. Она у меня худая, длинная, вечно в огромной кофте с капюшоном, молчит по три дня, а потом скажет так, что садись и плачь.
— Мам. Я могу перевестись в другую школу. Если надо. Мне нормально.
Я резала хлеб и минуту не могла обернуться, потому что лицо было такое, что показывать нельзя.
Соня в двадцать шестой с первого класса. Там Даша, Лиза, физика с Еленой Игоревной, которую она обожает, и девятый класс, ОГЭ.
— Не надо тебе переводиться.
— Мам, не выдумывай. Если снимать, то где дешевле, а дешевле не тут. Я смотрела на Авито. У нас однушки от двадцати двух, а на Копейском есть за семнадцать.
Она смотрела. Ребёнок ночью сидел на Авито и считал мои деньги.
Я вытерла руки и села напротив.
— Соня. Слушай. Ты никуда не переводишься, мы остаёмся в этом районе. И у меня теперь будет своё дело.
— Какое?
— Пока не знаю. Но своё.
Она посмотрела очень взрослым взглядом и сказала:
— Ну ладно.
Про наследство я вспомнила на третий день.
Крёстная моя, тётя Люся, умерла в феврале. Подруга бабушки, детдомовская, страшно упрямая, тратившая своё тепло на меня одну: то носки, то пирог, то «Олюшка, купи себе платье, ну что ты в штанах». Она оставила мне вклад. Четыреста две тысячи.
Мама, когда узнала, сразу сказала:
— Ну вот и хорошо, Костику как раз на первое время.
Я тогда промолчала и денег не тронула — они лежали, и я старалась о них не думать, потому что каждый раз вспоминала её руки.
Теперь подумала. Четыреста тысяч — это не квартира. В Челябинске это даже не первый взнос. Это шесть месяцев съёма и всё.
А потом я вспомнила очередь.
У нас в соседнем доме был пункт выдачи, весной закрылся: хозяйка уехала к дочери в Тюмень. И пять домов ходили теперь через дорогу, за светофор, в подвал, где вечная толпа и девочка в наушниках, для которой тебя не существует, а примерочная — простыня на верёвке.
Я стояла там двадцать пять минут за Сониными кроссовками и слушала, как передо мной ругается женщина:
— Ну поставьте второго человека! У меня суп на плите!
И подумала: люди, которых надо быстро и по-человечески обслужить, — это ровно то, что я делаю восемь часов в день восемь лет.
Помещение было одно. Первый этаж дома напротив, бывшее ателье «Силуэт», двадцать четыре квадрата, отдельный вход, витрина. Принадлежало Зое Ивановне.
Той самой Зое Ивановне, с которой мама двадцать лет во вражде.
История простая: в двухтысячных Зоя Ивановна залила нашу ванную, мама отсудила восемь тысяч, потом Зоя Ивановна подала встречный из-за трубы, потом был общий тамбур, потом мама писала в управляющую, а Зоя Ивановна — на маму. Не здоровались двадцать лет. Мама называла её «эта, из сорок первой».
Я шла и репетировала речь. Речь не понадобилась. Зоя Ивановна открыла дверь — маленькая, в халате, с идеальной химией в свои семьдесят с чем-то — и сказала:
— Оля? Заходи. Ты по помещению?
— По помещению.
— Люди тридцать пять просят, — сказала она сразу. — Мне из барбершопа звонили, взяли бы. Ты сколько потянешь?
— Восемнадцать. — И внутренне умерла от своей наглости.
Она смотрела на меня долго.
— Двадцать. Первый месяц вообще не беру, пока ты там красишь. И платить будешь пятого числа, а не «Зоя Ивановна, я в среду». Согласна?
Я кивнула. А потом не удержалась:
— Зоя Ивановна, а почему? Вы же с мамой…
Она усмехнулась и села на пуфик в прихожей.
— Оля, я твою мать тридцать пять лет знаю. Я в окно на вас смотрела. Я видела, как ты в десять лет брата в коляске на пятый этаж волокла, потому что лифт стоял, а мать в это время с Тонькой на лавке сидела. Я видела, как ты с работы с сумками, а Костик твой во дворе стоит, и она ему бутерброды выносит. Матери твоей я ни в чём не верю. А тебе поверю. Иди договор писать.
Я вышла и постояла в подъезде минуты три. Потому что бывший враг за одну минуту сказал мне то, чего мать не сказала за сорок три года. «Я видела, как ты волокла».
Дальше было безумие. Июль, август, жара, я по ночам катаю валиком стены, днём работаю в наушниках — «здравствуйте, чем я могу вам помочь» — а между звонками считаю в тетрадке.
Тетрадка, кстати, та самая, за которую мама меня язвила. Сорок восемь листов, в клетку, и калькулятор в телефоне.
Стеллажи нашла бэушные, у мужика с закрывшегося склада: восемнадцать тысяч за всё и пять — «Газель» с грузчиками. Прилавок Соня с другом Артёмом собирали из вагонки, шурупы кончались дважды. Компьютер, сканер, принтер этикеток, касса — семьдесят четыре. Кондиционер самый простой, тридцать две, потому что летом там баня. Вывеска — девятнадцать. Камеры, интернет, свет, линолеум, краска, зеркала в полный рост, вешалки, стойка, стул в примерочную. Диванчик у входа за три тысячи с Авито — потому что я помнила ту женщину с супом на плите. Регистрация ИП, счёт, электронная подпись, договор с маркетплейсом, пакеты, скотч, термобумага.
Триста восемнадцать тысяч. Восемьдесят четыре я оставила и не тронула — на плохие месяцы.
Считала так: комиссия за выдачу маленькая, живёшь на объёме. В среднем выходило рублей тридцать пять с заказа. Аренда двадцать, коммуналка шесть, налог, интернет, расходники — итого около тридцати четырёх тысяч в месяц. Значит, тысяча выдач — это просто ноль. Просто чтобы не в минус. Дальше уже я.
Дедлайн — первое сентября, потому что дальше кончались мои деньги на съём и начиналась паника.
Мама говорила ровно одно:
— Прогоришь. Ты же в бизнесе ни бум-бум. Костя вот пробовал, у него голова к этому.
— Мам, у Кости прогорело шесть раз.
— Так люди подводили!
Квартиру нашла в том же районе. Гагарина, однушка, двадцать три тысячи, окна во двор, ремонт из девяносто восьмого, хозяйка Тамара Викторовна, кошек нельзя. Согласилась сделать нам временную регистрацию на год — Соне для школы и поликлиники нужна была. Пешком до школы пятнадцать минут.
Переезжали двадцать восьмого августа.
И в этот же день в квартиру заехал Костя. На такси, загорелый, в новой футболке, два чемодана и телевизор.
— О, Олька! — сказал он радостно, как будто мы на курорте встретились. — Слушай, ты кстати. Подержи снизу, а? Мне одному не пролезть, он широкий, за угол не проходит.
Я стояла с коробкой, где были Сонины учебники и мои кастрюли. Потная, в футболке с пятном от краски. Коробок было тридцать четыре. Двадцать лет жизни.
— Костя.
— А?
— Ты сейчас серьёзно просишь помочь занести телевизор в квартиру, из которой я в эту минуту выезжаю?
Он не понял. Честно не понял, я по лицу видела. Соображал секунд пять, потом обиделся:
— Ну чего ты сразу. Я ж по-родственному. Мам, ты слышала?
Мама вышла на площадку:
— Оля, ну помоги брату, что тебе, руки отвалятся?
Я засмеялась. Стояла и смеялась, а грузчик Руслан смотрел на меня с испугом.
— Не отвалятся, — сказала я. — Заняты просто.
И понесла коробку вниз. Соня прошла мимо Кости с рюкзаком, не глядя, и сказала в воздух:
— Дядя Костя, в интернете есть ролики. «Как занести телевизор одному». Очень выручают.
Открылась четвёртого сентября.
Первый день: сорок один заказ, тысяча четыреста тридцать рублей.
Я села вечером на свой диванчик за три тысячи, посмотрела на зал, ещё пахнущий краской, на стеллажи, где стояло полтора десятка коробок, и написала в тетрадке: «04.09 — 41 / 1430».
И не расстроилась. Ни на секунду. Потому что сорок один человек в первый день, когда о тебе никто не знает, — это, вообще-то, сорок один человек.
Седьмого — шестьдесят три. Двенадцатого — восемьдесят. К концу сентября — сто десять в день. Соня приходила после уроков и садилась на возвраты, потому что возвраты самое муторное, и делала между людьми домашку.
Что я сделала такого, чего не делают другие? Ничего. Я восемь лет отвечала на звонки и знала: человек хочет, чтобы его быстро обслужили и не разговаривали с ним как с мебелью.
Поэтому у меня стоял чайник и стаканчики, и бабушки приходили за посылкой и оставались поговорить. Поэтому в примерочной был крючок, зеркало и нормальный свет, а не лампочка на проводе. Поэтому, если человек прибегал в 21:58, я выдавала, а не говорила «мы закрываемся». Поэтому я знала полдома в лицо: «Наталья Петровна, у вас три, одна большая, я к двери поднесу».
В отзывах писали: «Пункт с человеческим лицом». Мне это нравилось больше, чем деньги.
Деньги, впрочем, тоже пошли. В октябре я вышла в ноль. В ноябре было четыре тысячи двести выдач, и я впервые заплатила себе — сорок пять тысяч. Сидела на кухне и плакала над этой цифрой, потому что это были мои деньги. Из тётилюсиных четырёхсот и тетрадки в клетку.
С работы в банке я не ушла. Специально. Взяла ночные и утренние смены, поставила ноутбук в подсобке. Мне нужна была справка о доходах — ни один банк ипотеку ИП с четырьмя месяцами стажа не даст, а вот наёмному работнику с восьмилетним стажем — подумает. Спала я тогда часов по пять. Зато считала не «сколько мне не хватает», а «сколько осталось собрать».
Мама пришла в пункт в ноябре. Первый раз. Не одна — с Тоней, с той самой лавки.
Стояли в очереди, человек шесть, и мама на весь зал сообщила:
— А что, дочь у меня, между прочим, бизнесвумен! Своё дело. Сама всё, я говорю: ты у меня самостоятельная, я тебе помогать не буду!
Тоня ахала. Люди вежливо улыбались.
Я выдала маме её заказ — плед с котиками за девятьсот рублей.
— Мам, распакуйте, проверьте.
— Да чего проверять. Оля, а у Костика новая идея! Он тоже пункт хочет, в Копейске. Ты ему расскажи всё как, документы дай посмотреть, договор этот твой.
— Пусть придёт и спросит сам.
— Ой, ну ты вечно, — вздохнула мама и пошла хвастаться дальше.
Костя не пришёл. Ему было некогда: он взял кредит под залог квартиры. Под залог трёшки в Ленинском, которая теперь была его. Полтора миллиона на «оптовое направление по автозапчастям».
Я узнала от Маринки, потому что Маринка.
— Оля, ты сядь.
— Сижу.
— Квартиру заложил. Банк потребовал, чтобы все прописанные написали, что снимутся с учёта. Тётя Нина написала. Гордая такая: «Костик размах взял».
— Марин, а ты ей объяснила, что бывает, когда размах не идёт?
— Объясняла! Она сказала: «Ты не понимаешь, у мужчины должна быть цель».
Мы с Соней с учёта снялись в январе, я подписала заявление сама. Юрист говорил — можно тянуть, суд, отсрочка. Не хотела я тянуть. Не хотела получить повестку от родного брата.
А в феврале, в субботу, часа в четыре, в пункт вошли двое.
Я сканировала коробки, очередь стояла на улицу — реально на улицу, потому что суббота и весь дом заказал себе всё. Соня работала на выдаче в куртке, дверь не закрывалась ни на минуту.
Подняла голову — мама и Костя.
Костя без загара, серый, небритый, в куртке не по сезону. Мама в своём пальто, которому десять лет, с сумкой на локте. Стояли сбоку, не в очередь, и мама озиралась, будто зашла в чужое учреждение.
Я всё поняла раньше, чем они сказали. По плечам поняла.
— Соня, побудь на выдаче. Мам, Костя, пойдёмте.
В подсобке стол, чайник, календарь и один стул. Я принесла второй из зала.
Костя начал бодро, как он умеет:
— Олька, короче. Тема такая. Временный кассовый разрыв. Поставщик кинул, там реально люди подвели, я всё верну, мне надо партию со склада забрать, иначе всё сгорит.
— Сколько.
— Вообще четыреста. Но хотя бы двести. На три месяца.
— Квартиру продаёте?
Пауза. Мама смотрела в пол.
— Продаём, — сказал Костя. — Покупатель есть, четыре сто пятьдесят дают. Могли бы четыре шестьсот, но надо срочно, там уже пени, там уже про торги пишут. Закроем залог, я частные долги отдам, и маме комнату взял, на ЧТЗ. Восемнадцать метров, нормальная, с ремонтом.
— Восемнадцать метров, — повторила я.
— Ну а куда деваться. — И пожал плечами. — Зато без долгов.
Я посмотрела на маму. Мама сидела на принесённом стуле, в моём пункте выдачи, с сумкой на коленях. Ей шестьдесят восемь лет.
И она сказала — тихо, но так, чтобы я точно услышала:
— Оля. Ты меня прости. Мне работа нужна.
— Что?
— Работа. — Она подняла глаза. — Пенсия двадцать три четыреста. За комнату платить, за свет, лекарства мои — одни таблетки от давления полторы тысячи, а их три вида. Я в аптеку ходила, там молодых берут. Я подумала, у тебя тут коробки… Я аккуратная, Оля. Я на заводе двадцать шесть лет в отделе сидела, я с бумагами умею, я не путаюсь. Хоть на полставки. Я быстро научусь.
В зале пищал сканер, и Соня говорила: «Проверяйте, пожалуйста, примерочная свободна».
Я молчала. Я, честно, этот момент полгода ждала — не ждала, а он мне снился. У меня даже фраза была заготовлена: «Ты же сильная, мам, ты выкрутишься». Вот эта — особенно.
И не сказалась.
— Мам. Ответь мне на один вопрос. Ты понимаешь, что ты тогда сделала?
Она сжала ремешок сумки. Костя сказал:
— Мам, ну не сейчас…
— Помолчи, — сказала мама. Ему. Впервые при мне. И повернулась ко мне: — Понимаю. Я тогда неправильно сделала.
Я вышла в зал. Мне нужна была минута, и не при них.
Вернулась и сказала:
— Костя. Денег не будет. Ни четырёхсот, ни двухсот, ни двадцати. Я не злюсь на тебя. Но я тебе не банк и не мать.
— Ты серьёзно? Тебе брат…
— Серьёзно. И слушай: у тебя две руки и голова. На складе на Копейском людей ищут, тридцать восемь тысяч, объявление на заборе висит. Хочешь — скину.
— Я не грузчик.
— Я тоже была не предприниматель.
Он хлопнул дверью. На улице ещё что-то сказал в воздух, но за очередью не было слышно.
А маме я сказала:
— Приходи в понедельник к десяти. Полставки — это четыре часа, с четырёх до восьми, самый поток. Двадцать четыре тысячи, официально, с трудовой. Две недели стоишь со мной и смотришь.
Мама закивала быстро-быстро.
— И три правила, мам. — Я загнула палец. — Первое: тут я начальник, а не дочь. Если я говорю «Нина Петровна, встаньте на возвраты», ты идёшь на возвраты, а не рассказываешь, что тебе виднее.
— Хорошо.
— Второе: с людьми ласково. Со всеми. Даже с той, которая заказала тридцать вещей и все вернёт. Даже если она нам вечер испортит.
— Я умею, Оля.
— Третье. — Я посмотрела ей в глаза. — Про Костю на работе не говорим. Ни со мной, ни с покупателями, ни с Соней. У него своя жизнь, у нас смена.
Мама помолчала.
— Поняла. — И добавила совсем тихо: — Жёсткая ты стала.
— Нет, мам. Я просто перестала быть бесплатной.
Она пришла в понедельник в девять сорок. За двадцать минут до. В блузке, с уложенной головой, с пакетиком — принесла пирожки «девочкам». Девочки — это я и Соня.
Работает, между прочим, хорошо. Правда хорошо. Коробки по ячейкам стоят как солдатики, и людей она запоминает: «Ой, а вы у нас плед брали, ну как, тёплый?»
Один раз только было. Стояла очередь, женщина возмущалась, что медленно, и мама вдруг сказала громко, на весь зал:
— А вы знаете, что хозяйка тут — моя дочь? Она это всё с нуля поднимала. Одна, с ребёнком, без квартиры, без ничего. Я ей тогда не помогла. Я тогда неправильно сделала. А она вот — сама.
В зале стало тихо. Человек десять стояло.
Женщина сказала:
— Ну… молодец.
— Молодец, — согласилась мама. И пошла носить коробки.
Я потом полдня ходила с этим внутри. Понимаете, я ведь не квартиру двадцать лет ждала. Я ждала, чтобы она это сказала. Один раз. Вслух. При людях. И вот сказала — и никаких метров у меня от этого не появилось, а всё равно горячо в груди.
Соня сдала ОГЭ на четыре пятёрки, физику — лучше всех в параллели, Елена Игоревна звонила мне сама. Осенью десятый класс, в своей двадцать шестой. Хочет в политех.
Ипотеку мне одобрили в июне, с третьей попытки. Два отказа, а третий банк посмотрел справку с работы, выписку по счёту ИП за десять месяцев и первый взнос — девятьсот тысяч, из них шестнадцать были остатком тётилюсиных, а остальное я собрала за десять месяцев, ни разу за это время не купив себе ничего, кроме зимних сапог. Однушка на Дзержинского, тридцать один метр, четвёртый этаж, окна во двор с липами. Три сто. Кредит два двести, платёж тридцать девять восемьсот, ставка такая, что первые годы лучше не смотреть в график. Я смотрела. Всё равно подписала.
Из банка я уволилась через неделю после сделки. Сняла наушники, сказала «спасибо, было интересно» и с тех пор ни разу не произнесла по скрипту «чем я могу вам помочь».
Ключи дали в июле. В том самом июле, ровно через год после варенья.
Мы с Соней приехали в пустую квартиру, стояли посреди комнаты, и она спросила:
— Мам, а тут можно гвоздь забить?
— Можно.
— А спрашивать не надо?
— Некого, — сказала я.
Она достала из рюкзака молоток. Правда достала, притащила из дома, я даже не заметила. Забила гвоздь в стену над окном — криво, с третьего раза — и повесила на него календарь с котами, который ей мама подарила на Новый год.
Костя устроился в такси. Иногда пишет: «Олька, привет, как дела», и я знаю, что через два сообщения будет просьба. Отвечаю: «Нормально, Костя. У тебя как?» У него временные трудности. У него всю жизнь временные.
Зое Ивановне я плачу пятого числа, всегда. В декабре сама подняла ей до двадцати трёх, стыдно было. Она сказала: «И зайди чаю попить, мне поговорить не с кем».
Второй пункт смотрю на ЧТЗ. Рядом с мамиными восемнадцатью метрами, между прочим. Она пока не знает.
А в кармане фартука у меня теперь две связки. От пункта и от дома. Они звенят всю дорогу, пятнадцать минут пешком, и я эти пятнадцать минут иду молча и слушаю.
