Марина растянула плёнку на дуги и придавила края кирпичами, когда Костя вышел на крыльцо в носках, прямо на мокрые после ночного дождя доски.
— Слушай, я Никите гараж отписываю. Ну, тот, что за баней. Ему машину ставить негде, у них во дворе всё занято.
Она разогнула спину. Переложила кирпич поудобнее. Плёнка хлопнула и легла на место.
— Какой гараж?
— Наш гараж. Который мы строили.
— Мы?
— Ну я, ты, какая разница. Он всё равно пустой стоит, я туда только резину кидаю.
Марина взяла следующий кирпич. Земля была холодная, майская, руки с семи утра пахли рассадой.
— Кость, а когда ты это решил?
— Да мы с мамой ещё в марте обсуждали. И Никита звонил, спрашивал. Я подумал — чего добру пропадать.
— В марте.
— Ну да. А что?
Она положила кирпич. Прошла вдоль всей теплицы, проверила, где плёнка отходит. Отходила у дальнего края, там дуга просела ещё осенью.
— Костя, а я в марте где была?
— Дома была, где ты была.
— Вот и мне интересно.
Дом в Тучкове, почти два часа от Москвы по Белорусской ветке. Косте досталась от деда половина, вторую они выкупили у его двоюродного брата в семнадцатом году — за миллион восемьсот. Деньги были Маринины. Она тогда продала бабушкину комнату в коммуналке на Сходненской, два миллиона сто, и отдала всё до копейки. Оставшимися тремястами закрыли электрику и печку.
Никакой бумажки не подписали. Даже мысли не было.
Костя работал вахтой на севере, два месяца через месяц. Дом висел на ней.
Крышу перекрывали в девятнадцатом. Марина искала бригаду, торговалась, ездила за металлочерепицей на строительный рынок в Голицыно, ругалась с водителем, который не хотел заезжать в проулок. Двести восемьдесят тысяч, из них двести — её.
Забор в двадцать первом. Скважина в двадцать втором — сто десять, и ездила она в Дорохово к бурильщикам сама, договаривалась на май, потому что в июне у них всё расписано до осени.
Гараж в двадцать третьем. Костя приехал с вахты, залил фундамент, потом уехал. Блоки Марина заказывала сама, кровлю сама, встречала машину сама. Ворота секционные брала в двадцать четвёртом в рассрочку на восемнадцать месяцев — сорок две тысячи и пять сверху переплаты. Последний платёж внесла в октябре.
Работала она бухгалтером в управляющей компании. Двадцать два года стажа, три смены начальства, две проверки от жилинспекции.
Никита — сын Костиной сестры Ольги. Двадцать шесть лет, автосервис в Одинцове, женился в прошлом году.
Вечером Марина открыла на ноутбуке папку.
Папка называлась «Дом». Внутри — подпапки по годам, в них сканы чеков, скрины переводов, накладные, фотографии до и после. Она это заводила не для войны. Просто привычка: двадцать два года считаешь чужие деньги и знаешь — бумажка есть, значит, разговор есть. Бумажки нет — значит, тебе показалось.
Таблицу она вела с семнадцатого. Дата, назначение, сумма, кто платил.
Внизу стояла итоговая цифра. Марина смотрела на неё минуты две.
Миллион девятьсот сорок. Её вложений в этот дом. Не считая двух миллионов ста за комнату.
Костины тоже были в таблице. Триста девяносто с небольшим — фундамент, сруб бани, машина дров каждый год. Меньше в пять раз, и не потому, что он зарабатывал меньше. Он зарабатывал и тратил на себя: снегоход, спиннинги, лодка ПВХ, которую спустили на воду один раз.
Она закрыла ноутбук, когда Костя зашёл в комнату.
— Чего в темноте сидишь?
— Считаю.
— Чего считаешь?
— Сколько я в этот дом вложила.
Он засмеялся. Не зло. Так смеются, когда взрослый человек говорит глупость.
— Марин, ну ты чего. Мы ж не чужие.
Ольга позвонила в субботу в половине девятого утра.
— Мариночка, солнышко, ты уже встала? Ну конечно встала, ты у нас жаворонок.
— Встала, Оль.
— Слушай, дело такое. Никитка с Кристиной хотят гараж под мастерскую переделать, чтобы он там подрабатывал, машины подкручивал. Надо смету прикинуть — стеллажи, яму копать, свет провести нормальный. Ты же у нас практичная, ты и посчитаешь, во сколько нам это встанет.
Марина стояла у плиты. Выключила газ под кастрюлей.
— Оль, я не поняла. Кому «нам»?
— Ну нам, семье. Ты чего сегодня? Ты же хозяйственная, у тебя всё по полочкам. Я и Косте говорю: тебе с Мариной повезло, она как компьютер, всё помнит, всё разложит.
— Оль.
— А ещё, слушай, ты в июне на дачу когда? Я бы Никитке ключи через тебя передала, а то я с внуками в Анапу, у меня голова кругом.
Внуки у Ольги были от старшей дочери. Близнецы, третий год пошёл.
— Оль, а у Никиты своих рук нет смету посчитать?
Пауза. Короткая, но Марина её услышала.
— Мариночка, ну что ты как не своя. Ты ж всегда помогала.
— Я и говорю. Всегда.
— Ой, ладно. Перезвоню, когда ты в настроении будешь.
Марина положила телефон на стол. Включила газ обратно.
В понедельник Костя ел, а она стояла напротив, скрестив руки.
— Кость, я тебе сейчас цифру назову. Не перебивай.
— Ну.
— Миллион девятьсот сорок. Это мои деньги в этом доме с семнадцатого года. Не считая двух миллионов ста за комнату.
Он прожевал. Отодвинул тарелку.
— Ну и что?
— В смысле «ну и что»?
— Марин, за девять лет это немного вообще-то. Это по двести с чем-то в год выходит. Я на одну зимнюю резину знаешь сколько трачу.
В доме было тихо. Слышно было только, как на веранде капает с водостока.
— Повтори.
— Что повторить?
— Что немного.
— Ну немного. Ты же не одна тут живёшь. Ты тоже пользуешься. Отдыхаешь, между прочим.
— Я тут теплицу ставлю с семи утра.
— Так тебе никто не велит. Сама хочешь.
Она села. Не потому, что ноги подкосились, а потому что разговор оказался длиннее, чем она рассчитывала.
— Кость. Дом на тебе оформлен.
— Ну естественно, он же дедов.
— Он дедов наполовину. Вторую половину мы купили в браке. На мои деньги.
— Ты к чему клонишь? Ты меня в чём обвиняешь?
— Я не обвиняю. Я говорю, что ты гараж отдаёшь Никите, не спросив меня. И это уже второй раз.
— Какой второй?
— Первый был в двадцать четвёртом, когда ты сестре двести тысяч отдал.
Он встал, понёс тарелку в мойку.
— Это долг. Она вернёт.
— Полтора года прошло.
— У неё ипотека, ты же знаешь.
— Знаю. Я про эту ипотеку слышу каждое застолье. А ты знаешь, что у меня зубы не сделаны с позапрошлого года? Два импланта. Сто восемьдесят тысяч.
Костя открыл кран и стал мыть тарелку. Мыл долго, тщательно. Тарелка была одна.
— Ну так сделай, кто тебе мешает.
Никита приехал в четверг вечером на «Фокусе» с треснувшим бампером. Привёз ящик с инструментом и сразу пошёл в гараж — мерить.
Марина вышла следом.
— Никит, погоди мерить.
— А чё такое, теть Марин? — Он засмеялся. Он вообще смеялся перед каждой фразой, будто заранее извинялся.
— Гараж пока не твой.
— Ну дядь Костя же сказал. Он говорил, оформим потом когда-нибудь, а пока я просто пользуюсь.
— Дядя Костя много чего говорил.
— Теть Марин, я вам за это ремонт сделаю. Что надо — скажите. Хотите, крыльцо переберу?
— Крыльцо я в двадцатом перебирала. С мужиком из посёлка: он пилил, я держала.
— Ну вот. Значит, вы всё умеете.
Он опять засмеялся. Марина посмотрела на его бампер.
— Ворота видишь? Секционные.
— Ага, хорошие.
— Я их в рассрочку брала. Восемнадцать платежей. Последний внесла в октябре.
— Я не знал.
— Теперь знаешь.
Он потоптался, убрал рулетку в карман.
— Ну вы тогда с дядь Костей разберитесь. Я-то что.
— Разберёмся.
Уехал он через двадцать минут, в дом не заходя. Костя вышел на крыльцо, когда «Фокус» уже сдавал задом к калитке.
— Ты чего парню наговорила?
— Правду.
— Марин, он молодой, ему помогать надо.
— Ему двадцать шесть. Мне в двадцать шесть никто не помогал.
— Так и выросла молодец, — сказал Костя. — Вот и радуйся.
В воскресенье Марина поехала к матери в Одинцово, на Маршала Крылова. Матери семьдесят девять, ходит с палочкой после перелома шейки бедра.
Привезла продукты, лекарства и новую сушилку для белья вместо старой, у которой отломилась планка.
— Мам, сушилку собрала. Стоит в ванной.
— Спасибо, Мариш. Ты чего худая такая?
— Нормальная я.
Мать сидела в кресле и смотрела на дочь.
— Ты у Кости своего опять грядки копаешь?
— Теплицу поставила.
— Тебе пятьдесят один год.
— И что?
— Да ничего. — Мать помолчала. — Ты в детстве всё игрушки чинила. У девчонок куклы новые, а ты старой Кате голову приматывала. Я тебе — выкинь. А ты не выкидываешь.
Марина села на диван. Диван был тот же, что тридцать лет назад, только перетянутый.
— Мам, а ты помнишь, за сколько бабушкина комната ушла?
— За два сто. Ты мне тогда двести предлагала, я не взяла.
— Зря не взяла.
— Мариш.
— Я всё в дом вложила. До рубля.
Мать кивнула. Не охнула, не запричитала.
— Знаю. Я тебе тогда говорила: оформи хоть как-нибудь. А ты: мам, ну неудобно.
— Говорила.
— Ну вот и сиди теперь удобно.
Марина неожиданно засмеялась. Мать тоже.
— Мам, а квартира твоя на кого?
— Завещание на тебя. Ты забыла, что ли?
— Не забыла. Просто спросила.
— Спрашивай почаще. А то со мной уже и не разговаривает никто.
Марина осталась ночевать. Утром сменила прокладку в смесителе на кухне. Разводной ключ лежал в кладовке ещё с отцовских времён.
Через неделю Костя завёл разговор про машину.
— Марин, надо «Ниву» менять. Сыпется.
— Меняй.
— Я посчитал: продать за четыреста, добавить восемьсот — можно взять нормальную. У тебя же вклад в июле закрывается.
Марина в это время подвязывала помидоры. Шпагат был жёсткий, резал пальцы.
— Нет.
Он не сразу понял.
— В смысле нет?
— В прямом. Я в машину денег не даю.
— Ты чего? Мы же на ней ездим. Я тебя вожу.
— Меня возит электричка. Я на «Ниве» четыре раза в год езжу, когда рассаду вожу.
— Ты серьёзно сейчас?
— Серьёзно.
Он присел на корточки у грядки. Взял шпагат, начал разматывать.
— Слушай. Ты из-за гаража, что ли? Хочешь, я Никите откажу.
— Не хочу.
— А чего ты хочешь?
Марина подвязала последний куст. Обтёрла руки о фартук.
— Зубы сделать. И матери потолок натянуть, у неё побелка на кровать сыплется.
— Так сделай.
— Я и делаю. С июля.
Он смотрел на неё снизу вверх и не мог сообразить, в каком месте разговор свернул не туда.
— А машина?
— Машина твоя. Ты и решай.
В начале июня позвонила Ольга. Голос был другой — быстрый, деловой.
— Марин, что творится? Костя говорит, ты гараж не отдаёшь.
— Не отдаю.
— Мариночка, ну это же не твой гараж. Это семейное. Дедовский дом.
— Дедовский дом — это сруб. Гараж я строила.
— Ты? — Ольга даже не рассердилась. Она удивилась. — Ты что, блоки клала?
— Я блоки покупала. Заказывала. Встречала. Разгружала вдвоём с водителем, потому что грузчиков он не привёз, а машина стояла по часам.
— Ну это же не то же самое, что строить.
— Оль, а что тогда то же самое?
Ольга помолчала.
— Слушай, ты какая-то жёсткая стала. Раньше с тобой по-человечески можно было.
— Раньше я не считала.
— Вот именно! В семье не считают!
— В семье не считают, а гараж делят. Логично.
Ольга положила трубку. Через час позвонил Костя с работы.
— Марин, ты с Ольгой поругалась?
— Нет.
— Она рыдает.
— Пусть рыдает.
— Марин, ну она моя сестра. У неё муж больной, ему на диализ три раза в неделю ездить. Никита один в семье нормально зарабатывает.
— Кость, диализ по ОМС бесплатный. И такси до центра им положено.
Он замолчал.
— Ты вообще человек? — сказал наконец.
— Человек. Двадцать два года цифры считаю. Я тебе назвала цифру, ты сказал — немного. Я запомнила.
Юрист принимал в бизнес-центре у станции. Вторник, консультация две тысячи двести. Мужчина лет сорока, в свитере, с кофе из автомата.
Марина выложила распечатки. Таблицу, чеки, договор на скважину, договор рассрочки на ворота, платёжки, акт на подключение электрики.
Он листал минут пятнадцать.
— Так. Половина дома куплена в браке?
— В браке, в семнадцатом.
— Значит, эта половина — совместно нажитое. Неважно, на кого записано. Делится пополам. Вторая, наследственная, — его личная. Но есть статья тридцать седьмая Семейного кодекса: личное имущество можно признать общим, если в браке за счёт общих средств или труда супруги стоимость значительно выросла. Крыша, скважина, забор, гараж — это оно и есть. Нужна будет оценка, до и после.
— А гараж он может племяннику отписать?
— Здание без земли не отчуждается, участок у него один и тот же. Чтобы подарить гараж, надо выделять участок и ставить постройку на учёт. Быстро не выйдет. Но тянуть я бы не советовал: срок исковой давности по разделу — три года с того дня, когда вы узнали, что ваше право нарушено. Считайте, он у вас уже пошёл.
— Пошёл в мае.
— Запомните дату. — Он отхлебнул. — Госпошлина при цене иска в два миллиона — тридцать пять тысяч. Мои услуги под ключ, до решения, — восемьдесят. Экспертиза отдельно, тысяч сорок.
— Ясно.
— Что вы хотите в итоге? Развод, раздел, признание доли?
Марина смотрела на распечатки.
— Хочу, чтобы моё было моим. Дальше не знаю.
— Тогда начинаем с доли. Развод для этого не обязателен, раздел в браке закон допускает. Думайте. Только не полгода.
Бумаги она сложила в картонную папку с тесёмками. Купила специально, в канцелярском у вокзала, девяносто рублей.
Костя нашёл папку в четверг. Она лежала на комоде. Марина её не прятала.
— Это что?
— Документы.
— Ты к юристу ходила?
— Ходила.
Он сел на край дивана, положил папку на колени, но не открыл.
— Марин. Ты судиться со мной собралась?
— Пока нет.
— «Пока».
— Пока.
— Из-за гаража?
— Кость, ты правда думаешь, что дело в гараже?
Он потёр лицо ладонями.
— Слушай. Давай я тебе отдам эти деньги. Ну сколько там, миллион девятьсот? Найду. Года за три.
— За три года они будут стоить в полтора раза меньше.
— А как ты хочешь?
— Хочу, чтобы ты понял, за что платишь.
— За гараж, — сказал он.
Марина забрала папку с его колен.
— Вот об этом я и говорю.
В середине июня она взяла отгул и поехала в Тучково одна.
Выкопала два куста смородины, которые сажала в восемнадцатом. Сорт «Селеченская», брала саженцами в питомнике под Наро-Фоминском. Обмотала корни мешковиной, уложила в багажник соседского «Ларгуса» — Валера подвозил за тысячу.
Забрала из сарая свой инструмент: шуруповёрт, набор бит, лобзик, уровень. Всё покупала сама, все чеки в папке за двадцатый год. Забрала стремянку. Секатор. Полтора рулона плёнки.
Кристина, жена Никиты, приехала как раз в этот момент — с ключами, которые ей отдала Ольга.
— Ой, здрасьте. А вы что, уезжаете?
— Свои вещи забираю.
— А теплица?
— Теплица останется. Она к земле привязана.
Кристина стояла с ключами в руке и смотрела, как Марина грузит стремянку.
— Теть Марин, а вы обиделись, да?
— Нет.
— А чего тогда?
— Кристин, вы квартиру когда брали — ипотеку в каком банке оформляли?
— В Сбере. А что?
— Квартира на кого?
— На двоих. Никита сказал — так правильно.
Марина закрыла багажник.
— Правильно сказал.
Мать сидела на кухне, когда дочь привезла смородину.
— Куда ты её денешь? У нас тут асфальт кругом.
— Во двор посажу. Там у второго подъезда клумба заброшенная.
— Мариш, выкопают.
— Не выкопают. Я с Тамарой Ивановной с первого этажа договорилась, она за клумбой смотрит.
Копала Марина два часа. Земля во дворе была дрянь — глина с битым кирпичом, пришлось притащить три мешка грунта из строительного, того самого, который теперь называется по-новому, а все всё равно говорят по-старому.
Тамара Ивановна вынесла ведро воды и подержала куст, пока Марина засыпала.
— Хорошие. Ухоженные.
— Восемь лет им.
— Восемь лет — корень крепкий. Приживутся.
Вечером сидели с матерью, пили чай.
— Уходить-то будешь? — спросила мать.
— Не знаю.
— А что знаешь?
— Знаю, что зубы сделаю в июле. И тебе потолок в августе.
— Мне не надо.
— Надо.
Мать поставила чашку.
— Мариш. Ты ко мне не из-за него ездишь? Мне жалости не надо.
— Мам, я к тебе двадцать лет езжу. Просто раньше между делом, а теперь по делу.
— Это как?
— Это значит, обратно я не тороплюсь.
Костя позвонил в конце июня.
— Марин, шуруповёрта нет.
— Он у меня.
— А мне полку повесить.
— Купи шуруповёрт.
Пауза.
— Ну ты как маленькая.
— Кость, я в четверг приеду. Заберу остальное.
— Что остальное?
— Микроволновку, водонагреватель. Покупала я, чеки есть.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— А как я тут жить буду?
Она честно подумала над вопросом.
— Как раньше. Ты же девять лет живёшь, а вещи сами появляются.
Он повысил голос впервые за всё это время.
— Марин, это уже перебор! Ты мстишь!
— Я забираю своё.
— Да забирай хоть всё!
— Спасибо.
Стиральную машину она не тронула. Приехала в четверг, посмотрела на неё, на кафель, который сама укладывала, и поняла: везти некуда, у матери в ванной своя стоит, десятилетняя, но работает.
Водонагреватель сняла. Прошлогодний, восемьдесят литров, двадцать одна тысяча.
И забрала документы. Все, что лежали в обувной коробке на антресолях: договоры с бригадами, гарантийники, паспорт скважины, акт на электрику, копию выписки из реестра.
Костя сидел на кухне и не выходил.
— Марин.
— Да.
— Ты вернёшься?
Она держала коробку под мышкой.
— Я тут прописана.
— Я не про прописку.
— Я знаю, что не про прописку.
Он смотрел на неё и правда не понимал. Не притворялся.
— Кость, ты за девять лет ни разу не спросил, сколько что стоило.
— Так ты же сама всё делала.
— Вот именно.
Она вышла.
В Одинцове Марина разобрала коробку на кухонном столе. Разложила по годам — семнадцатый, восемнадцатый, дальше.
Договор на кровлю. Договор на скважину. Гарантия на ворота, действует до двадцать девятого.
Сложила всё в картонную папку с тесёмками. Сверху положила распечатку таблицы, ту самую, с итоговой цифрой внизу. Прижала ладонью, чтобы легло ровно.
Завязала тесёмки. Бантиком, потом ещё узлом, потому что бантик развязывается.
Мать в комнате смотрела телевизор, звук был громкий.
— Мариш, чего ты там шуршишь?
— Бумаги разбираю.
— На ночь глядя?
— На ночь глядя.
Марина убрала папку в шкаф, на верхнюю полку, где раньше лежали отцовские инструменты. Потом набрала в трёхлитровую банку воды и вынесла во двор.
Смородина за неделю принялась. Листья не свернулись, новый прирост пошёл — светлый, мягкий на ощупь.
Она полила оба куста, обошла клумбу и стала выдёргивать сныть, которая лезла из-под бордюра. Сныть шла плохо, корни уходили под асфальт.
Марина села на корточки и начала выбирать её руками, по кусочку.
