— Восемь, — сказала Аня вслух и поставила восьмую палочку в блокноте, где обычно писала, что привезти из посёлка.
Восемь раз за месяц она выходила за калитку. Шесть из них — до озера с Мишкой и обратно.
За окном хлопнула дверца машины. Аня быстро сунула блокнот под хлебницу, потому что объяснять никому ничего не хотелось.
— Аня-а! Помоги, у меня банки!
Тамара Егоровна стояла у крыльца в галошах, с двумя сумками, и с наслаждением втягивала носом воздух — как будто его тут отпускали по подписке.
— Ты подыши, подыши. Сосна кругом! Люди за это в санаторий едут, деньги платят.
— Я этой сосной семь лет дышу, Тамара Егоровна. У меня, наверное, уже в лёгких шишки.
— Тьфу на тебя.
Аня взяла сумку. Внутри звякнуло: огурцы, кабачковая икра, компот из сливы. Каждый месяц одно и то же, и каждый месяц Аня говорила спасибо, потому что икра была правда вкусная.
Мишка сидел в песочнице и методично засыпал песком самосвал. Второй самосвал уже был засыпан. Третий ждал своей очереди.
— Мам, а когда мы к бабе Гале поедем?
— В субботу, может.
— Ты в прошлую субботу тоже говорила.
Пять лет, а уже понимает, как это устроено.
Начиналось всё, если честно, красиво.
Аня познакомилась с Виктором на дне рождения общей знакомой. Ей было тридцать, ему тридцать три. Он был основательный, немногословный, с руками, которые умели делать вещи. Она работала в отделе закупок в фирме на Автозаводской, жила в своей однушке на Каширке — бабушкино наследство, кирпичный дом, окна во двор с липами.
Виктор с первого месяца говорил только про одно.
— Ань, ты представь. Свой дом. Утром выходишь на террасу с кофе — тишина, птицы. А не эти твои соседи с дрелью в одиннадцать вечера.
— А в магазин как?
— Машина же есть. Какая проблема-то?
Проблем тогда не виделось никаких.
Через год после свадьбы нашли участок — сорок километров от МКАД в сторону Дмитрова. Недострой из газобетона под крышей, продавали дёшево, потому что хозяин развёлся и ему стало не до стройки.
Место было волшебное. Лес начинался прямо за забором, до речки семь минут, до озера пятнадцать. Тишина такая, что слышно, как скрипит сосна.
Однушку Аня продала за семь миллионов с небольшим. Участок с домом обошёлся в три двести, остальное ушло в первый этап: коммуникации, окна, септик, кровля. Она помнит, как подписывала документы и как у неё чуть-чуть подрагивала рука.
— Ты чего? — сказал тогда Виктор. — Оформим на двоих, по половине. Всё честно.
И оформили. Аня даже гордилась: вот, у нас всё общее, никаких бумажек, доверие.
Достраивал Виктор быстро. Через полгода перевезли вещи и жили на первом этаже, пока сверху ещё пахло цементом. Аня к тому времени уже уволилась: подъём в пять, домой в девять, а если на Дмитровке авария — то и в одиннадцать. Считала на калькуляторе и понимала, что работает ради бензина.
— Сиди дома, — сказал Виктор. — Я нормально зарабатываю. Обустраивайся.
И она обустраивалась.
Господи, как она обустраивалась. Пледы, шторы с двойной подкладкой, керамические вазочки от мастерицы из Гжели, полочки для специй, кашпо с петуниями по всему периметру. Года два ей это было по-настоящему в радость.
Потом родился Мишка.
Первый год Аня вообще не заметила. Ребёнок оказался спокойный: спал, ел, гулял в коляске по двору. Она варила пюре, стирала, засыпала в девять вместе с сыном. Виктор приходил поздно, ел, целовал её в макушку и шёл в баню.
А потом Мишка начал ходить. И говорить. И спрашивать.
— Пап, а где дети?
Виктор в тот вечер ел котлеты — быстро, глядя в тарелку, как будто выполнял работу.
— Какие дети?
— Ну дети. Играть.
— Ань, ему горки мало? — Виктор поднял голову. — Я ж ему горку поставил. И качели. И лазилку с сеткой, я её три дня собирал.
— Витя, ему не горка нужна. Ему нужны дети.
— В сад пойдёт — будут дети.
Вот тут и начался тот разговор, который потом повторялся раз сто с небольшими вариациями.
Садик был. В посёлке, пятнадцать километров.
Аня машину не водит и водить не будет. После аварии на Дмитровке левый глаз почти не видит, окулист сказал прямо: с таким боковым зрением за руль вам не надо. Аня и не спорила, ей после той аварии до сих пор в чужой машине не по себе на встречке.
Виктор возить не может. Склад, логистика, график, от которого нормальный человек за месяц поседеет: то в четыре утра машину встречать, то до полуночи отгрузка, то трое суток аврал, то два дня простоя.
Автобус ходит. До остановки двадцать минут пешком по дороге, которую грейдером чистили, наверное, ещё при советской власти. Летом ничего. В апреле там жижа по колено. В ноябре то же самое, только холодная.
Такси приезжает. Иногда. Если водитель согласится ехать на отшиб.
Свободные места в саду их так и не дождались.
— Ну не пойдёт в сад, и ладно, — сказал тогда Виктор. — Ты же дома. С мамой лучше, чем с воспитательницей. Все нормальные люди мечтают, чтобы ребёнок в садик не ходил, а ты наоборот.
— Я не про садик. Я про то, что он живых людей не видит.
— Он тебя видит.
— Я не люди. Я мама.
Виктор отложил вилку, посмотрел на неё внимательно и сказал то, что потом говорил ещё много раз:
— Аня. Ты просто не понимаешь, как тебе повезло.
Про везение ей рассказывали регулярно.
Свекровь садилась на террасе, оглядывала кашпо с петуниями и начинала.
— Аня, ты зажралась, извини за грубое слово. Я в твои годы вставала в шесть, на автобус, на завод, с завода в очередь, из очереди домой — а там двое пацанов и муж, который до получки не доносил. А ты сидишь, вазочки расставляешь.
— Я не жалуюсь на вазочки.
— А на что ты жалуешься-то?
Аня однажды попыталась объяснить. Честно, по пунктам, без злости.
— Магазин у нас в проезде был — закрылся в прошлом году, хозяйка не выдержала. Остался киоск, который открывается когда Наде удобно, и в нём хлеб, сигареты, чипсы и пельмени, у которых срок я боюсь смотреть. Всё остальное Витя привозит из посёлка. Доставки к нам нет ни одной, я звонила во все. В пункт выдачи заказ прийти может, но забирать надо самой, а самой — это с Мишкой, а с Мишкой — это когда Витя свободен, а Витя свободен обычно тогда, когда Мишка спит.
— Ну заказывай меньше.
— Я и заказываю меньше. Я уже почти ничего не заказываю. Я себе последний раз одежду покупала… — Аня задумалась. — В позапрошлом году. Куртку. Витя привёз, она мне велика, и я так в ней и ходила, потому что менять — это опять целая операция.
Свекровь пожала плечами.
— Так тебе и не надо наряжаться. Ты ж дома.
Вот эта фраза.
«Ты ж дома».
Аня после неё три дня мысленно спорила, потому что ответить хотелось столько, что слова лезли все сразу и ни одно не выстраивалось.
Год назад была история, которую Аня считала последней попыткой.
Позвонила подруга Лена и завизжала в трубку:
— Анька! Он приезжает! Я взяла два билета, не спорь, это тебе на день рождения!
«Он» — исполнитель, которого Аня слушала с двадцати лет. Всерьёз, до слёз.
Она месяц готовилась. Три раза напомнила: «Витя, восемнадцатое, запиши, тебе надо быть с Мишкой». Достала платье, которое надевала на свадьбу двоюродной сестры. Платье не сошлось. Нашла другое.
Туда доехала нормально — Виктор подбросил до электрички, редчайший свободный день.
А обратно.
Концерт кончился в половине одиннадцатого. Последняя электричка в её сторону ушла раньше, чем он начал петь на бис. Виктора в девять вечера выдернули на срочную отгрузку, он извинялся в трубку, и Аня понимала, что он не виноват, но легче от этого не становилось.
Она стояла в толпе на парковке, в туфлях, в которых уже горели пятки, и тыкала в приложение.
Первое: водитель не найден. Второе: шесть триста. Третье: водитель принял и позвонил.
— Девушка, а куда это? Там по навигатору дороги нет.
— Есть, просто плохая.
— Не, я не поеду. Отмените, пожалуйста.
Домой она въехала в двадцать минут третьего. Заплатила шесть восемьсот. Сидела на заднем сиденье и тихо плакала, чтобы водитель не заметил.
Наутро Виктор спросил:
— Ну как, отдохнула?
— Да, — сказала Аня. — Отдохнула.
Потому что объяснить это было невозможно.
— Мам, а поехали к бабе Гале? — сказал Мишка в четверг за завтраком. — Там во дворе Тёма живёт, и Соня, и большой пацан на самокате.
— У бабы Гали работа, Мишенька.
— А в субботу?
— В субботу дача.
Мишка подумал.
— А зачем ей дача, если у нас и так дача?
Аня чуть кашей не поперхнулась. Смеялась минуты две, а потом отвернулась к окну и перестала смеяться.
Родители жили в Люблино, в девятиэтажке. Во дворе — площадка, качели, три песочницы и вопли до самой темноты. Мишка там за два часа обзаводился тремя друзьями, менялся машинками, падал, разбивал колени и был абсолютно счастлив.
Он не про горку скучал. Он про людей скучал.
Аня, если честно, тоже.
В пятницу вечером она решила поговорить нормально. Дождалась, пока Мишка уснёт, налила чай, села напротив. Виктор смотрел ролик про мотоблоки.
— Витя. Мне надо серьёзно.
Он положил телефон экраном вниз. Уже прогресс.
— Давай.
— Я хочу переехать.
Он смотрел на неё секунд пять.
— Куда?
— В город. Или в посёлок, где садик и магазин. Или в Дмитров. Куда угодно, где есть жизнь.
— Ань. — Он отставил кружку. — Я этот дом строил своими руками. Ты понимаешь вообще?
— Понимаю.
— Мы тут кровлю перекрывали, я котёл сам ставил, септик копали…
— Я знаю. Я тебе обеды на стройку носила, помнишь?
— Ну и куда я поеду? У меня склад в двадцати минутах. Я в четыре встал — и через двадцать минут на месте. А из города я буду по два часа ехать.
— Как я ездила.
— Ну да, — сказал он. И не услышал, что сам себя только что и опроверг.
— Витя. А что будет, когда Миша в школу пойдёт?
— Буду возить.
— Ты не можешь возить его в садик три года. А школа — это каждый день к восьми и обратно в двенадцать. Девять лет, Витя.
— Значит, семейное обучение, — сказал он спокойно. — Сейчас многие так. Дома учится, аттестации сдаёт. Говорят, даже лучше выходит.
Аня очень аккуратно поставила кружку, чтобы не грохнуть.
— То есть я буду сидеть дома до его совершеннолетия.
— Почему сидеть. Ты не сидишь, ты живёшь.
— Я за месяц выходила за калитку восемь раз. Я считала. Восемь.
— Так а куда тебе надо?
Аня открыла рот и закрыла.
В этом-то и вся штука. Ей не надо было никуда конкретно. Ей надо было — иметь возможность. Проснуться и решить: пойду в кофейню. Или в поликлинику без предварительной военной операции. Или к подруге. Или просто по улице, где люди, витрины, автобус, кто-то ругается на парковке, кто-то ест шаурму, — вся эта шумная ерунда, которой она объелась за тридцать с лишним лет городской жизни и по которой теперь ныла, как по вырванному зубу.
— Мне надо к людям, — сказала она.
— Так позови кого-нибудь. Лену позови. Шашлык сделаем.
— Лена в прошлый раз ехала два с половиной часа и сказала, что больше не поедет.
— Ну вот видишь. Значит, не такая уж подруга.
Ночью Аня не спала. Слушала, как за окном скрипит сосна — тот самый звук, от которого она когда-то замирала, а теперь он действовал ей на нервы, как капающий кран.
И думала про однушку на Каширке.
Не «зря продала». Другое. Получается, она обменяла возможность уйти на возможность повесить шторы с двойной подкладкой.
Хотя нет. Не совсем.
Она встала, дошла до шкафа в коридоре и достала папку, которую не открывала лет пять. Договор купли-продажи квартиры. Договор на участок — датой на восемь дней позже. Выписка из ЕГРН: доля в праве одна вторая, Анна Сергеевна.
Утром она сварила кофе и вышла на террасу. Туман стоял до середины сосен, было очень красиво. Аня посмотрела на это минуту и пошла в дом считать.
Разговор случился в воскресенье, при свекрови. Аня специально не стала ждать, пока та уедет.
— Витя. Тамара Егоровна. Я скажу один раз.
Свекровь насторожилась и поставила банку с икрой на стол.
— Я говорила с мамой. С сентября я снимаю квартиру в Люблино и переезжаю туда с Мишей.
Тишина.
— В смысле? — сказал Виктор.
— В прямом. Однушка в мамином доме, второй подъезд, тётя Валя сдаёт. Пятьдесят тысяч, она вообще-то за шестьдесят пять сдавала, но мне по-родственному. Я посчитала: это ровно то, что у нас уходит на такси, на бензин и на переплату за всё, что мы покупаем не там, где дешевле, а там, где ты успел.
— Ты от меня уходишь?
— Я от тебя не ухожу. Я уезжаю туда, где Миша пойдёт в садик через двор, а через год в школу за двести метров. И где я найду работу. Я прописана у родителей, я узнавала, с местом проблем не будет.
— А я?
— А ты приезжаешь. У тебя машина, сорок минут по свободной дороге. Выходные твои, отпуск твой, праздники твои. Летом мы тут все вместе — речка, баня, воздух, всё как ты хотел.
Свекровь наконец обрела дар речи.
— Это что за новости? Жена в городе, муж в деревне? Это не семья, это разъезд!
— Тамара Егоровна, у нас уже разъезд. Витя бывает дома четыре часа в сутки, из них три спит. Я с Надей из киоска общаюсь больше, чем с мужем.
— Так ты его бросаешь!
— Я его люблю, — сказала Аня. — А сына я запирать в лесу не буду.
Виктор встал и вышел на террасу. Стоял там спиной к окну, очень долго.
Свекровь наклонилась через стол.
— Аня, ты головой подумай. Он тебя содержит. Ты семь лет не работала. Куда ты пойдёшь, кому ты нужна с ребёнком?
И вот тут Аня положила перед ней папку.
— Тамара Егоровна. А вы знаете, на какие деньги куплен этот участок?
— На Витины, на какие ещё.
— На мои. Я продала бабушкину однушку на Каширке. Тридцать четыре метра, кирпич. Семь миллионов сто. Три двести — участок с недостроем, остальное — окна, септик, кровля, котёл. Дальше Витя достраивал на свою зарплату, тут я не спорю, он вложил три года и очень много денег. Но фундамент, на который вы галоши поставили, стоит на моей квартире.
Свекровь смотрела на бумаги, как на что-то неприличное. Очки из сумки достала, но так и не надела.
— Витя мне такого не говорил.
— Я знаю. Семь лет вы мне объясняете, как мне повезло. Я молчала. Мне казалось, это неважно.
Виктор вернулся с террасы помятый.
— Мам. Правда. Квартира её была.
— И ты молчал?!
— А зачем говорить. — Он сел, потёр лицо ладонями. — Мне казалось, это одно и то же. Ну, деньги общие, дом общий.
— Это не одно и то же, — сказала Аня.
Он посмотрел на неё.
— Ань. А если я работу поменяю?
Она этого не ждала совсем.
— Что?
— Ну… в Дмитрове склад есть. Платят тысяч на тридцать меньше, зато пятидневка, до семи. Я про него ещё зимой думал. Только тебе не говорил, потому что ты дом любила.
— Витя. Я тебе два года говорю, что мне тяжело.
— Ты говорила «скучно». Я думал, это… ну, женское. Пройдёт.
Свекровь встрепенулась:
— И правильно думал! У всех проходит!
— Мам. Помолчи, пожалуйста.
Тамара Егоровна задохнулась, схватила сумку — и села обратно, потому что уйти означало двадцать минут по грязи до автобуса, а это было неудобно даже ей.
Аня вышла на террасу выливать заварку. Свекровь появилась через минуту, встала рядом, держась за перила.
— Красиво тут, — сказала она.
— Красиво.
— Я до сорока лет в Вербилках жила. Знаешь, где это? Талдомский район. Автолавка два раза в неделю, по четвергам хлеб привозили. В баню — раз в неделю, в кино — никогда. Я оттуда в Дмитров переехала и первые полгода в автобусах просто каталась. Туда-сюда. Просто чтобы люди вокруг были.
Аня повернулась к ней.
— Тамара Егоровна…
— Я себе двадцать лет говорила, что мне повезло, — свекровь смотрела в лес. — Воздух, картошка своя, дети здоровые. Скажешь себе сто раз — и вроде правда. Ты себе не говори.
Помолчала и добавила:
— Только Вите не пересказывай. Он у меня и так теперь весь на нервах.
Договорились так.
Квартиру Аня всё равно сняла. Мишку в садик записали через две недели, потому что в городе это, оказывается, просто. Место дали в саду через двор, во второй младшей группе объединили с его возрастом.
Виктор перевёлся на дмитровский склад к декабрю. Зарплата упала со ста семидесяти до ста сорока, зато он впервые за семь лет ужинал дома в восемь вечера и сам этому удивлялся.
Аня в феврале вышла на работу — младшим менеджером по закупкам на Волгоградском проспекте, восемьдесят пять тысяч на старте, семь лет перерыва ей припомнили на собеседовании ровно один раз.
Дом не продали. И, наверное, не продадут. Летом там живут все вместе, и Аня снова полюбила скрип сосны — когда знаешь, что в сентябре уедешь, он звучит совсем иначе.
Тамара Егоровна два месяца не звонила. Потом позвонила и спросила ровным голосом, брать ли Мишке малину или он её не ест.
Про Каширку она больше не заговаривала. Только один раз, приехав в Люблино, оглядела съёмную однушку с обоями в цветочек и сказала:
— Тесно у вас.
— Ага, — согласилась Аня. — Зато садик через двор.
— Через двор — это удобно, — подумав, признала свекровь.
Во дворе орали дети. Мишка стоял на табуретке у окна, стучал по стеклу и кричал:
— Соня! Соня, я сейчас выйду!
И вышел.
