Ведро стукнуло о плинтус, вода качнулась и плеснула на носок тапка.
Нина отжала тряпку, повесила её на край и только тогда разогнулась. В коридоре пахло хлоркой и старой квартирой — тем самым запахом, который не выветривается, сколько ни мой.
В замке провернулся ключ.
— Нин, ты только не обижайся, но ты бы хоть переоделась. Всё-таки нотариус завтра, люди.
Марина стояла в дверях и осматривала сестру снизу вверх — так, как принимают товар на складе, когда уже нашли брак.
— Здравствуй, Марин. Проходи, только правее иди, там мокро.
Марина перешагнула лужу, придерживая плащ.
— Мама две недели назад ушла, а ты полы драишь. Некому, что ли?
— Кому.
— Ну да. — Марина села в кресло у окна, поставила сумку на подлокотник. — Обои, конечно, доисторические.
— Мама не хотела менять. Говорила, привыкла.
— Мама вообще всю жизнь под тебя подстраивалась. — Марина поправила браслет. — Ладно. Давай по делу. Нотариус в четверг, в час, я специально уточняла, чтобы не в конце месяца, у меня отчётность.
— Мне звонили.
— Ты хоть понимаешь, что там будет?
— Наследство, — сказала Нина. — Квартира. Что там ещё.
Марина коротко засмеялась. Так смеются, когда сказанное считают милой глупостью.
— Квартира — это без малого шестнадцать миллионов, я аналоги смотрела. Двушка, метро восемь минут. И нас двое. Я всё понимаю, ты за мамой ходила, спасибо тебе огромное, правда. Но давай без вот этого — «я тут была, значит моё».
— Хорошо.
— Я тебя, кстати, на улицу выставлять не собираюсь. Ты меня знаешь, я не жадная. Просто у меня Кирилл поступает, а платное — триста сорок тысяч в год. Ты хоть представляешь?
— Представляю.
— Ничего ты не представляешь. — Марина откинулась в кресле. — Ты, Нинка, всю жизнь просидела на своих грядках в Малаховке. Я тебя не осуждаю. Но ты просто не в курсе, как в реальной жизни деньги устроены.
Нина подняла ведро.
— Чай будешь?
— Ты меня слышишь вообще?
— Слышу. Шестнадцать миллионов, Кирилл, триста сорок тысяч. Слышу.
Разница между сёстрами была пять лет и примерно вся жизнь.
Марина в двадцать вышла за Валеру, инженера, который к пятидесяти дорос до начальника отдела, родила Кирилла и с тех пор занимала в семье должность человека, у которого всё правильно. Правильная работа — закупки в фирме, торгующей сантехникой. Правильная квартира в Люблино. Правильный отдых — Турция раз в год, фотография в халате на балконе.
Нина в двадцать один вышла за Гену, водителя-экспедитора, родила Дениса и Настю, а в тридцать восемь осталась вдовой. Гена не проснулся утром, сердце. Тогда же и переехала за МКАД, в Малаховку, в дом, оставшийся Гене от матери. Пять соток, сарай, три яблони и забор, который она через три года поставила сама, потому что ждать было некого.
С этого момента для Марины сестра перестала существовать как самостоятельная величина.
— Она у меня в деревне, — рассказывала Марина знакомым. — Ну, посёлок, но там глушь. Огурцы солит. Тихая такая. Я ей помогаю, чем могу, но она гордая.
Помощь была одна: два раза Марина привозила пакет с вещами, из которых Кирилл вырос.
Нотариус оказалась немолодой женщиной в бордовом жакете, с папками, разложенными по столу линейкой.
Марина пришла за двадцать минут. В костюме, с блокнотом, в котором что-то было расписано столбиками. Валера топтался позади и явно предпочёл бы находиться в пробке.
Нина пришла ровно в час.
— Опаздываешь, — прошипела Марина.
— Час дня. Договаривались на час.
— Приходить надо раньше!
— Ершова Тамара Петровна? — нотариус подняла глаза. — Наследники: Гладышева Нина Николаевна, Ковалёва Марина Николаевна. Присаживайтесь.
— Извините, можно сразу уточнить? — Марина открыла блокнот. — Мама последние два года болела, и моя сестра при ней постоянно находилась. Я не хочу никого обвинять, но бывает же, что человека уговаривают что-то подписать.
Валера кашлянул.
— Марин.
— Что «Марин»? Я имею право спросить. Завещание есть?
— Завещания нет, — сказала нотариус. — Наследование по закону, две наследницы первой очереди, доли равные.
Марина выдохнула так, что услышал коридор. И расслабилась. И даже похлопала сестру по руке.
— Ну вот и хорошо. Пополам — значит честно. Нин, я же говорила, не надо было мутить.
— Я и не мутила.
— Знаю, знаю. Ты у нас человек простой.
Нотариус надела очки.
— Состав наследственной массы. Квартира по указанному адресу — две трети. Одна треть принадлежит Гладышевой Нине Николаевне с две тысячи девятнадцатого года на основании договора дарения.
В кабинете стало тихо.
— Что? — сказала Марина.
— Одна третья доля подарена вашей сестре матерью в девятнадцатом году. В наследственную массу она не входит. Наследуются две трети — по одной третьей каждой из вас.
— Это же и есть то, о чём я говорила! Уговорила подписать!
— Договор удостоверен нотариально. — Женщина в бордовом даже головы не подняла. — Девятнадцатый год, задолго до заболевания. Ваша мама по своей инициативе принесла справку из психоневрологического диспансера, она в деле, можете ознакомиться. Срок для оспаривания, к слову, давно истёк.
— Продолжайте, — выдавила Марина.
— Денежные средства на счетах: восемнадцать тысяч четыреста двенадцать рублей и, по второму счёту, две тысячи триста.
Марина медленно повернулась к сестре.
— Двадцать тысяч?
— Пенсия уходила на лекарства и квартплату, — сказала Нина.
— У мамы был накопительный счёт! Она мне сама говорила! Там под миллион лежало!
— Она его закрыла в прошлом июне.
— И куда дела?
— Перевела мне.
Валера начал очень внимательно изучать календарь на стене.
— Перевела. Тебе. — Марина проговаривала каждое слово отдельно. — Почти миллион. А мне не сказала.
— Она сказала, что скажет сама, когда сочтёт нужным.
— И на что ты его потратила? На теплицу? На забор свой?
Нина не ответила.
— Заявления о принятии наследства подписываем здесь и здесь, — сказала нотариус. — Свидетельства о праве на наследство выдаются по истечении шести месяцев со дня смерти. Не раньше. Раздел — либо соглашением между вами, либо через суд.
Марина позвонила в тот же вечер, в половине одиннадцатого.
— Я нашла адвоката, — сказала она вместо «здравствуй». — По наследственным делам.
— Час поздний, Марин.
— Я в шоке до сих пор. Ты обобрала родную сестру.
— Мама так решила.
— Мама была больная!
— В девятнадцатом году мама ездила на дачу, копала картошку и ходила в бассейн по вторникам. — Нина села на табуретку. — Ты про вторники не знала, потому что не звонила.
— Не смей! У меня работа! У меня Кирилл! А у тебя что? Огород!
— И у меня семья.
— У тебя дети разбежались, ты одна в этом своём доме сидишь! Тебе-то деньги куда? Ты за границей хоть раз была? В нормальном ресторане была? Ходишь в халате, телевизор смотришь, а мамины деньги у тебя на карте лежат!
За окном был декабрь и снег.
— Марин, ты чего от меня хочешь?
— Справедливости. Отдаёшь половину маминых денег и выкупаешь мою треть по рыночной. Или в суд, и я поднимаю вопрос по дарению.
— Хорошо.
— Что «хорошо»?
— Иди в суд.
Марина задохнулась.
— Ты правда думаешь, что тебе это сойдёт?
— Я думаю, тебе полезно будет посмотреть документы. — Нина помолчала. — Слушай, у Валеры двадцать восьмого пятьдесят?
— Откуда ты…
— Тётя Люся сказала. Меня, между прочим, сам Валера приглашал. Приеду.
— Не надо тебе приезжать.
— Приеду. Заодно и поговорим при всех, ты же любишь при всех.
Гуляли в кафе на Волгоградском. Банкетный зал на сорок человек, шары у входа, ведущий с микрофоном и салаты под пищевой плёнкой до первого тоста.
Родня собралась вся: тётя Люся, двоюродный брат Сергей с женой, племянники, Валерины сослуживцы, соседи по подъезду и две подруги Марины с работы, Жанна с Оксаной, которые всегда ходили парой и всегда знали, кто чего стоит.
Нина приехала к семи, отдала пальто в гардероб и села с краю, рядом с тёткой.
— Ниночка! — обрадовалась тётя Люся. — Худая какая. Ешь давай.
Марина подошла и наклонилась к самому уху.
— Значит, приехала.
— Приехала.
— Сиди тихо. Не порти людям вечер.
К десерту Марина взяла микрофон.
Сначала всё было как надо: за Валеру, за пятьдесят, за то, что он опора и человек с большой буквы. Валера сидел красный и держал подаренную сослуживцами удочку.
А потом Марина сказала:
— И я хочу сказать не только про Валеру. Я хочу про семью в целом. Про то, что семья — это когда честно.
Жанна с Оксаной оживились. Тётя Люся положила вилку.
— Две недели назад мама ушла. Многие знали Тамару Петровну. — Марина промокнула салфеткой сухой глаз. — И пока мама была жива, всё как-то держалось. А как ушла — так и открылось.
— Марина, — тихо сказал Валера. — Не надо.
— Надо. Люди должны знать. Вот сидит моя сестра. Нина. Здравствуй, Нина.
Все повернулись. Нина кивнула залу.
— Нина живёт в Малаховке. Дом, огород, куры. Человек непритязательный. Я её, честное слово, всю жизнь жалела. Вещи возила, деньги предлагала — гордая, не брала.
Кто-то за дальним столом хмыкнул.
— И вот выяснилось, что моя тихая сестра, пока я работала и сына растила, потихонечку оформила на себя треть материнской квартиры. И забрала все мамины накопления. Почти миллион, друзья. И мне даже не сообщила.
Зал загудел. Оксана громко сказала: «Ничего себе».
— И ладно бы на дело! Так нет же. Куда ушёл — сама не знает. Наверное, теплицу купила. Хорошая теплица за миллион, а, Нин?
Засмеялись. Не все, но человек десять точно. Жанна — громче всех, откинувшись на спинку.
Нина сидела ровно, положив руки на стол.
— И главное, она даже не оправдывается! Сидит и молчит! Потому что сказать нечего! Человек всю жизнь просидел на грядках, он же не понимает, что деньги — это ответственность…
— Марина, хватит, — громко сказал Сергей. — Ты чего, на поминках? Юбилей у мужика.
Смех сдулся.
— Я правду говорю!
— Ты гадость говоришь, — сказала тётя Люся. — При людях. Про сестру.
Марина обвела зал глазами и поняла, что теряет его.
— Хорошо. Пусть Нина сама скажет. Нина! Расскажи людям, куда ты дела мамины деньги! Давай, при всех!
Нина встала. Не резко — так встают, когда просят передать хлеб.
— Спасибо, Марин. Я как раз хотела.
Она достала из сумки телефон, нашла нужное и подошла к столу, где сидели Жанна с Оксаной. Положила экран вверх.
— Двенадцатое июня прошлого года. Девятьсот сорок тысяч, перевод с мамина счёта на мой. Дальше выписка по моему счёту, я её в банке распечатала, тут все списания подряд. Двадцатое июня, четыреста двадцать тысяч, ООО «Медтехника». Кровать функциональная с электроприводом, противопролежневый матрас, концентратор кислорода. Всё это стоит в квартире на Профсоюзной, никуда не делось, приезжайте посмотрите. Второго августа — откашливатель, сто девяносто тысяч, у мамы к тому времени уже мышцы не держали.
В зале стало тихо по-другому.
— Дальше сиделка. Валентина Ивановна, она из Тулы, работала десять суток через десять по три двести за сутки. С сентября по март. Триста тридцать тысяч. Расписки все у меня, в файлике. Мама сама сказала складывать. Говорила: «Нинка, Марина потом спросит — ты покажи».
— Это… это можно подделать, — сказала Марина.
— Выписку из банка?
Марина открыла рот и закрыла.
— И последнее. — Нина пролистнула. — Ты сказала, что я уговорила её подписать дарение. Тут письмо, мама писала от руки, оригинал у нотариуса, копия у меня. Читаю: «Долю дарю Нине потому, что она четыре года платила за меня кредит, который я брала на операцию на глаза, и потому, что окна и трубы в квартире делала она. Марине не говорю, потому что она просила её денежными вопросами не беспокоить».
— Я такого не просила!
— Мам, — раздалось от входа.
В дверях стоял парень в куртке, со снегом на плечах. Рядом — молодая женщина с конвертом на руках.
— Мам, мы всё-таки успели. Дядя Валера, с юбилеем! — Он поставил на стол пакет. — Держи, справка из бухгалтерии, которую ты просила. И Иван Петрович звонил, спрашивал, ты в понедельник на объект сама поедешь или Настя?
— Сама, — сказала Нина. — Настя с Мишкой.
Парень оглядел зал, увидел лица и слегка сбился.
— Я что-то не то сказал?
— Всё то, — сказала тётя Люся. — Садись, Дениска, вот сюда. И Настюшу сажай, дует там.
Жанна наклонилась к Оксане и спросила шёпотом, который слышал весь стол:
— А это… какой объект?
Денис пожал плечами.
— Ну, у мамы бригада. Отделочники. Мама сметы считает и с заказчиками разговаривает, я на объектах. Сейчас три квартиры в Некрасовке и офис на Шаболовке.
Марина стояла с микрофоном, который уже никому не был нужен.
— Какая бригада? Нина, какая бригада, ты в Малаховке живёшь!
— Живу. Дом тёплый, я его ещё при Гене утеплила. От меня до Некрасовки сорок минут по бетонке.
— У тебя нет никакой фирмы!
— ИП. Восьмой год. — Нина села и подтянула к себе салат. — Гена умер, у меня двое школьников на руках. Пошла в отделочники, сама шпаклевала первые года два. Потом заказов стало больше, чем рук. Сейчас семь человек, Денис на объектах, Настя в декрете, но сметы считает лучше меня.
— И ты молчала!
— А ты спрашивала?
У Марины дрожала рука с микрофоном, и было очень видно, как она перебирает варианты и ни один не подходит.
— Так а зачем… — она вцепилась в первое, что нашлось, — зачем ты тогда полы мыла, когда я пришла? В рубашке этой мужской?
— Потому что полы были грязные, Марин. Я после мамы всю квартиру перемыла. Одна.
— Я работала!
— И я работала. Двадцать восьмого сдача, я вчера с заказчиком три часа плитку выбирала. И всё равно каждый день к маме заезжала. Не потому что святая. Потому что она моя мама.
Сергей громко поставил бокал.
— Марин. Ты вот сейчас всерьёз рассказывала, что она тебе на шею села?
— Я не говорила «на шею»!
— Ты говорила «просидела на грядках», — тётя Люся достала платок. — Все слышали. Мать бы тебя за такое по губам.
Валера встал. Первый раз за вечер.
— Нин. Ты извини нас.
— Валер, с пятьюдесятью. Удочка хорошая, кстати. С такой судак идёт.
Кто-то нервно засмеялся, и это был уже совсем другой смех.
Марина нашла её в гардеробе, когда Нина уже застёгивала пальто.
— Нина. Подожди. Ты специально, да? Специально все эти годы молчала, чтобы потом вот так. Ты меня подставила.
— Марин, я тебе три раза говорила, что у меня своё дело. Первый раз на Новый год, года четыре назад. Ты сказала: «Молодец, подрабатывай». Второй раз — когда Настя замуж выходила. Ты сказала, некогда, отчётность. Третий раз — в мае, в палате у мамы. Ты в телефоне сидела.
Марина молчала.
— Я не подставляла. Ты сама всё придумала и очень удобно с этим жила. — Нина взяла сумку. — Знаешь, что мама говорила? «Марина не злая. Марина просто без этого не может — чтоб кто-то был ниже».
— Она так говорила?
— Говорила. И ещё просила тебя не бросать.
Нина достала из сумки сложенный лист и протянула сестре.
— Что это?
— Проект соглашения о разделе. Оценка независимая, оценщик из реестра, отчёт приложен. Доля с дисконтом идёт, доли всегда так — там четыре миллиона шестьсот. Деньги через банк, после того как получим свидетельства, раньше шести месяцев всё равно никак. Кириллу на учёбу хватит и останется.
Марина уставилась в бумагу.
— Зачем ты это делаешь? После того, как я…
— Потому что мама просила. И потому что я в той квартире жить не буду, я в Малаховке живу.
Она пошла к выходу.
— Нин! — крикнула Марина в спину. — Нин, а ты мне позвонишь?
Нина остановилась в дверях. Подумала.
— Позвоню. Не на этой неделе, у меня сдача.
Денис довёз её до Малаховки. Волгоградский стоял в две полосы, красный до горизонта.
— Мам, а чего ты им раньше не сказала?
— А зачем?
— Ну… не знаю.
— Вот и я не знаю.
Дома было холодно. Она включила котёл, поставила чайник и села на табуретку, не снимая пальто, — так, как садилась тысячу раз за восемь лет: после смены, после объекта, после больницы.
На подоконнике стояла фотография в простой рамке: мать в панаме, на даче, с ведром смородины.
— Ну вот, мам. Показала я твой файлик. Спросила она, ты права была.
Чайник щёлкнул. Нина налила себе чаю в пакетике и открыла телефон. Двадцать три сообщения. Тётя Люся, Сергей, зачем-то Оксана. Заказчик с Шаболовки — про плинтус, белый или под дуб. Настя — фотография Мишки в новой распашонке.
Она ответила Насте: «Красавец. Спи, пока он спит».
Заказчику написала: «Белый. В понедельник в восемь буду, покажу».
За окном шёл снег на её пять соток, на яблони и на сарай с инструментом.
