Воспоминания из детства – они как вспышки – с годами становятся ярче, весомее что ли. И то, что казалось раньше обыденным, сегодня обретает иное значение.
Мы звали его попросту дядя Гриша. Он был худощав, невысок ростом, ходил в сером пиджачке, а зимой в тулупе и в шапке-ушанке. Часто бежали за ним, когда он ехал на телеге, понукая коня.
— Дядя Гриша, прокати! – Кричали вслед.
Останавливался, хитро прищуривался и, кивнув на телегу, командовал: — Залезай, пострелята!
И когда все усядутся, лихо, почти по-молодецки, выкрикивал: — Эх, броня крепка и танки наши быстры! — И понукнув коня, вез нас через всю улицу.
«Броня крепка и танки наши быстры» — любимое выражение дяди Гриши, — об этом знала вся деревня. Он мог его «воткнуть» (это выражение) в любую беседу. И был таким же бравым, неунывающим, как и сама песня про танкистов.
Всегда считала, что дядя Гриша ветеран войны. И у моих друзей тоже сомнения не было, мы все знали, что он воевал, и эти слова из песни остались у него на всю жизнь.
Но однажды завклубом в случайном разговоре сказала: — Кто? Григорий Иваныч? Вовсе он не ветеран, не воевал он.
— Как не воевал? – мы, детвора восьмидесятых, изумленно посмотрели на завклубом, которой, в общем-то, не верить резона не была, она знала про военные и трудовые достижения всех сельчан.
— Он, что, ненастоящий ветеран? – выпалил Андрюха.
— Ему всего четырнадцать было, когда война началась… Когда бы он успел? – спросила завклубом.
И мы услышали, что дядя Гриша пытался сбежать на фронт. Но добраться из Сибири до передовой ему не удалось. Вернули. Председатель колхоза загрузил его работой, сказав, что здесь тоже фронт, хоть и мирный.
Работал он почти как взрослый мужик и следил за всеми сводками с фронта, переживая, что не успеет повоевать. Он и в семнадцать просился, — не взяли. Работники и в колхозе нужны были.
Все годы войны он мечтал попасть на фронт, и горестно молчал, когда приходили скорбные треугольник на его односельчан, — некоторым из них и двадцати не было.
Он радовался победе в сорок пятом и даже плакал, что не получилось повоевать. Его должны были призвать в армию, но до 1948 года призыва не было. А потом, во время посевной, сломал руку, и срослась она неправильно. Так что в армию Григория не взяли. И хоть просился, тряся рукой, пытаясь доказать, что не калека, всегда был отказ.
Потом успокоился, почти смирился. Но на 9 Мая всегда был среди немногочисленной кучки деревенских ветеранов, которых становилось все меньше с каждым годом. Он никогда не говорил, что воевал, но осталось в нем на всю жизнь сожаление, что та война прошла без него.
Даже в то время, когда мы были детьми, его желание быть в окопах, так же как и миллионы солдат, понять могут не все. Можно было бы сказать: «повезло, значит тебе, Гришка, радуйся!» А он не радовался, что был в тылу, ему казалось, что это была его личная война, на которой он должен был быть. Сейчас вспоминаю, как Андрюшка назвал дядю Гришу «ненастоящим ветераном», — не со зла, конечно, а так – ляпнул, не подумавши.
Пусть не ветеран был дядя Гриша, но он все равно настоящий. Он из того поколения, с которым было не страшно жить, потому что такие люди всегда могли защитить.
