Я всегда думала, что дача – это место, где время останавливается: пахнет укропом, старой древесиной, по утрам поют птицы, а вечером, сидя на крыльце, можно услышать, как в соседнем пруду квакают лягушки.
***
У моей мамы дача очень давно. Небольшая, но очень уютная.
Раньше мама много работала, выращивала овощи для всей семьи. Мы, конечно, помогали, но основная нагрузка ложилась на ее плечи.
Теперь мамочка стала старше, силы уже не те, но все равно: она обожает свою дачу, бережно хранит ее традиции и ритуалы.
Один из них до сих у нас самый любимый: мама готовит чай, выносит чашки на подносе, мы усаживается на крыльце, молчим и смотрим на закат. Долго. Иногда до тех пор, пока не выглянуть звезды.
В этом году я специально взяла отпуск и приехала к ней на две недели.
Мы планировали кое-что сделать на грядках, сварить варенье, перебрать старые вещи на чердаке. Все это мы любим делать вместе. Медленно и в тишине.
А еще перед отъездом я купила новую книгу, чтобы читать на террасе…
Я ждала этого весь год…
***
Не успела я приехать, как мне позвонила Настя – моя школьная подруга.
Мы не виделись два года, и я даже обрадовалась, когда она сказала, что хочет приехать к нам на дачу с детьми!
В тот момент почему-то я не подумала, что дети – это очень далеко от тишины. Что они не ходят, а бегают. Не говорят, а кричат.
И никак не предполагала, что Настя – именно та мама, которая смотрит на своих детей с умилением, даже когда они устраивают хаос.
***
Они приехали в субботу утром. Машина остановилась у калитки, и из нее вылетели двое: семилетняя Соня в смешных бантиках и пятилетний Миша с разбитыми коленками. В глазах обоих горел неуемный огонь…
– Это мы! – закричала Соня, не поздоровавшись с мамой. – А где туалет? А у вас есть качели? А мы будем купаться в речке?
– Соня, не кричи так, сначала поздоровайся, – улыбнулась Настя, выходя из машины.
В ее голосе звучало не требование, а скорее – просьба, которая выглядела приблизительно как «доченька, ну, пожалуйста».
Соня словно не слышала. Побежала в дом. Миша рванул за ней. Я услышала, как хлопнула входная дверь, а потом раздался грохот – они что-то уронили.
– Дети, – сказала Настя, слегка пожав плечами, – им нужно пространство.
Я улыбнулась. Мама – тоже.
Мы прошли в дом. Миша уже сидел на полу в прихожей и разувался, раскидывая кроссовки в разные стороны. Одна улетела в угол, другая – под вешалку.
– Миша, – сказала я, – кроссовки лучше поставить у входа, рядышком.
– Они сами упали, – ответил мальчик и побежал за сестрой, которая и не думала разуваться.
Я подобрала обувь, поставила аккуратно. Настя смотрела на это с некоторым недоумением – ей явно показалось, что я слишком много внимания уделяю такой ерунде, как кроссовки.
***
Через час я поняла, что это была только разминка.
Соня и Миша исследовали каждый сантиметр дома. Они открывали шкафы, вытаскивали вещи, перекладывали их – не с какой-то целью, а просто потому, что могли.
Миша нашел мамин старый альбом с фотографиями и начал их листать грязными пальцами, оставляя темные отпечатки на пожелтевших страницах.
– Миша, это нельзя трогать, – сказала я.
– А что это? – он и думал останавливаться.
– Фотографии. Они очень старые и ценные.
– Я хочу посмотреть, – заявил он и перевернул очередную страницу. На ней остался жирный след от его пальца.
Я взглянула на Настю. Она раскладывала вещи на обеденном столе и никак не реагировала на наш разговор.
– Насть, – сказала я тихо, – может, скажешь ему, чтобы он был аккуратнее?
– Миша, будь аккуратнее, – сказала Настя, не поднимая глаз.
Миша не услышал. Или сделал вид, что не услышал.
Настя не повторила.
Миша через пять минут швырнул альбом на пол, потому что Соня схватила его за руку и с воплями потащила на улицу.
Настя снова никак не отреагировала. Она раскладывала свои вещи там, где считала нужным…
***
Наш кот появился только к вечеру. Старый, пушистый, ленивый – он жил с мамой уже двенадцать лет и привык к тому, что его никто не трогает.
Соня заметила его, когда он вышел из кустов, и издала такой визг, что кот присел от неожиданности.
– Смотрите! Котик! – закричала она.
И побежала за ним. Кот рванул в сторону, но Соня оказалась быстрее и схватила его за хвост. Кот взвизгнул, вырвался и забился под крыльцо.
– Соня, – сказала я, – нельзя хватать кота за хвост, ему больно.
– Он убегал, – ответила она.
– Это потому, что ты его напугала, – я смотрела на девочку, пытаясь определить: она правда не понимает, что делает коту больно или ей все равно?
Через несколько минут Миша присоединился к сестре. Они сидели на корточках у крыльца, пытаясь выгнать оттуда кота ветками. Кот не выходил. Он просидел там весь вечер и выполз только ночью, когда дети уснули. Мама вышла на крыльцо, чтобы покормить его, и я видела, как она его гладила и тихонько успокаивала:
– Ты мой хороший, бедненький котик…
Нет, она не злилась на детей. Она злилась на себя – за то, что не защитила своего любимца, что не остановила детей раньше.
***
С каждым днем обстановка на даче становилась еще хуже.
Дети бегали по грядкам. И не просто бегали – они будто специально топтали растения, выдергивали молодые побеги, ломали кусты смородины, потому что «там весело прятаться».
Они не смотрели под ноги. Не задумывались, что там растет что-то живое. Они просто бегали, и все, что оказывалось у них под ногами, исчезало.
***
Мама молчала. Я видела, как она сжимает кружку с чаем, как белеют ее пальцы. Она выходила в сад и смотрела на свои цветы. На ирисы, которые она сажала три года назад. На пионы, которые выросли до самого пояса. Она смотрела на них так, будто прощалась.
***
Я попыталась поговорить с Настей снова. Мы стояли у колонки, я мыла посуду, она дымила – единственное, что она делала тихо.
– Настя, – попросила я, – ну, пожалуйста, успокой детей хоть немножечко. Пусть хотя бы грядки не топчут.
Она удивленно подняла брови.
– А что им делать? – спросила она. – Там же просто трава, земля. Детям нужно пространство. Они в городе все выходные сидят в квартире. А здесь свобода, природа. Пусть бегают.
– Хороша свобода – вытаптывать чужой труд, – сказала я.
– Брось, это же просто грядки, – отмахнулась она, – посадишь заново.
– Заново – это через год, – ответила я. – растения растут не за один день.
– Не драматизируй, – Настя стряхнула пепел. – Просто у тебя нет детей, поэтому ты не понимаешь.
– Мама растила меня без вырванных цветов и изуродованных грядок.
– Тогда все было по-другому, – Настя пожала плечами и ушла в дом.
Я осталась стоять у колонки. Вода текла, посуда была мыльной, а я, растерянная и, признаюсь, сильно злая, – чувствовала себя лишней в собственном доме…
***
На четвертый день дети добрались до маминой клумбы.
Я вышла во двор и увидела: Миша сидел на корточках и методично выдергивал ирисы. Один за другим. Он не просто вырывал – он разрывал их руками на части, лепестки разлетались в стороны, корни с комьями земли оставались на дорожке. Рядом стояла Соня и собирала бутоны в кучку.
– Это будет суп, – сказала она.
– Суп, – согласился Миша и вырвал следующий цветок.
Клумба была полностью разорена. Ирисы, которые мама сажала три года назад и которые она фотографировала каждое лето, лежали на земле мертвым разноцветным ковром.
Я смотрела на это и не могла вымолвить ни слова. Мне казалось, что я сплю. Что это не может быть реальностью.
Мама вышла на крыльцо. И тоже увидела.
Она молчала пять секунд. Может, десять. Я увидела, что она тяжело дышит, словно ей не хватает воздуха.
Потом мама медленно спустилась с крыльца, подошла к Мише, взяла его за плечо и сказала стальным голосом:
– Цветы сажают, чтобы они росли. Их нельзя вырывать. Если я еще раз увижу, что ты трогаешь мои клумбы, ты уедешь домой. Сразу. Ты понял?
Миша замер. Он не привык к подобному тону. Никто никогда не говорил с ним так твердо, не сюсюкаясь, и без улыбки.
Он испуганно посмотрел на Настю, которая незаметно подошла, и жалобно произнес:
– Она меня ругает…
– Я не ругаю, – отозвалась мама, – Я предупреждаю. Это не одно и тоже.
Она развернулась и пошла в дом.
Я молча пошла за ней.
Уже в доме, я сказала ей:
– Мам, ты только не переживай, ты ни в чем не виновата.
– Знаю, – ответила она, не глядя на меня.
Она с грустью смотрела в окно – туда, где на земле лежали ее недавно красивые ирисы.
И все же мне показалось, что ей жалко не клумбу, а того, что она не смогла сдержаться и сохранить мир в доме, который так любила.
***
Дети притихли. Не сразу, но они перестали носиться как угорелые.
Миша с опаской подошел к маме и спросил:
– А эти цветы можно трогать? – он показал на одуванчики.
Мама вздохнула:
– Одуванчики можно. Это сорняки.
Миша кивнул и отошел.
Они больше не трогали клумбы.
Кот выполз из кустов на следующее утро и осторожно сел на крыльцо.
Дети молча сидели в беседке.
Настя – обиделась.
***
Вечером наши гости решили уехать.
Когда я вошла, Настя укладывала детские футболки в рюкзак, и даже не глянула в мою сторону.
– Насть, ты чего? – спросила я. – Мы же все нормально уладили.
– Нормально? – она резко повернулась. – Твоя мама напугала Мишу до слез. Он не спал всю ночь, боялся, что его увезут. Это ты называешь нормально?
– Мама даже голоса не повысила, – сказала я. – Она говорила совершенно спокойно.
– Для ребенка это выглядело как крик, – отрезала Настя. – Знаешь, я была о вас лучшего мнения. Думала, вы понимаете, что такое дети. А вы просто… — она не договорила.
Я хотела сказать, что детям нельзя разрешать все. Что если родители не учат их себя вести, то кто тогда научит? Что мама растила меня, не разрешая вырывать цветы с корнем, и я почему-то выросла нормальной.
Но я ничего не сказала: слова застряли в горле.
Настя застегнула рюкзак, взяла детей за руки и уже возле калитки обернулась к моей маме, которая вышла из проводить:
– За то, что вы не любите детей, у вас никогда не будет своих внуков.
Она сказала это так ровно, как будто желала доброго утра или спокойной ночи.
Мама ничего не ответила. Я только видела, как дрогнули ее плечи.
***
– Зачем ты так? – спросила я у Насти, когда мама ушла, медленно переступая ногами.
Она не ответила.
Хлопнула калитка.
Машина завелась.
Я молча наблюдала, как она трогается с места.
Соня и Миша смотрели из заднего окна.
Руками на прощанье они не помахали…
***
Я вернулась в дом. Мама сидела неподвижно.
– Мам, – сказала я, садясь рядом, – прости, что я ее позвала. Я не знала, что так будет.
– Тут нет твоей вины, – ответила мама.
Я обняла ее. Мама не плакала. Просто сидела и молчала.
Я поняла: ее ранили словами про внуков. Тем, что она не смогла защитить свой дом – цветы, тишину, кота.
А я не смогла защитить ее.
***
Настя не звонит уже месяц. Рассказывает всем, что мы с мамой обе «со странностями», что не любим детей и выгнали ее из дома в середине отпуска.
Сначала я чуть не начала оправдываться.
Хотела рассказать всем общим знакомым, как было на самом деле.
Но потом подумала: а зачем?
Те, кто верит ей – не поверят мне.
А те, кто знает меня – не поверят ей.
А еще я, наконец, окончательно поняла одну очень важную вещь:
если тебе что-то не по душе – этого достаточно, чтобы сказать: «Нет».
