Запах свежей мяты и чабреца, от которого раньше всегда становилось тепло и уютно, сейчас только раздражал. Я смотрела на тонкую фарфоровую чашку, которую мама аккуратно пододвинула ко мне.
За окном шумного подмосковного городка стоял конец августа. На подоконнике тихо тикали старинные часы, отсчитывая секунды моей прежней, понятной жизни. Напротив сидела мама, которая три года назад дежурила у моей койки в реанимации, ухаживала за мной и учила меня заново делать первые шаги.
– Она родила от него в мае, – сообщила мама, не поднимая глаз. – Мальчик. Герман оформляет на него документы.
Она говорила спокойно, и я даже не сразу поняла, о чем она.
Я перевела взгляд в коридор. Там, на вешалке, висел дорогой итальянский плащ Германа. Рядом стояли его кожаные туфли – всегда вычищенные до безупречного глянцевого блеска. Мой муж. Мой оплот. Человек, которому я верила как никому другому и считала его идеальным спутником.
В памяти вспыхнули картины прошлого. Просторный реабилитационный центр под Костромой, зарубежные тренажеры, лучшие травматологи-ортопеды, которых Герман приглашал со всей страны специалистов, когда врачи в районной больнице пророчили мне пожизненную инвалидность.
Я помнила, как плакала от благодарности, уткнувшись ему в плечо, когда впервые смогла пройти десять метров без костылей. Я боготворила его. Считала его щедрость и заботу проявлением высшей любви.
Теперь картинка сдвинулась, как в калейдоскопе, и собравшийся узор заставил меня увидеть все по-другому. Это была не любовь. Он с самого начала все просчитал и платил за свое спокойствие.
– Когда?
– Мама, когда ты узнала?
– Когда ты еще лежала в интенсивной терапии, – призналась мама.
– Ты была на аппаратах, Люся! Никто не давал гарантий! А я… Я приехала к Герману на работу, чтобы взять ключи от вашей квартиры, забрать твои вещи. И увидела их на парковке.
– Кого – их?
– Его и эту… Настю. Из его отдела, – мама заговорила быстрее, словно торопилась выплеснуть дрянь, которую носила в себе годами.
– Они стояли у машины. Он обнимал ее, Люда! Я подошла и сумкой ударила по плечу, кричала на всю улицу, как сумасшедшая! А он просто отвел меня в сторону и сказал…
Мама запнулась, судорожно глотнув воздух.
– Что он сказал, мама?
– Он сказал: «Ольга Николаевна, если вы сейчас устроите скандал, Люда узнает все завтра. Вы уверены, что ее сердце выдержит? Если вы промолчите, я оплачу лучших хирургов, вытащу ее, поставлю на ноги. Я все улажу. Сейчас Люде нужны деньги и спокойствие. Выбирайте».
Мама посмотрела на меня. В ее глазах были слезы – слезы усталой женщины, которая приняла решение скрывать правду и нести этот тяжелый груз вины.
– Я выбрала тебя, Люся, – призналась она. – Можешь ненавидеть меня, проклинать. Но ты сидишь сейчас передо мной, ты ходишь на своих ногах, ты жива! Если бы я тогда сказала тебе… ты бы просто не выдержала…
Я смотрела на маму и не узнавала ее. Мама, которая всегда учила меня честности, торговалась с моим мужем за мою жизнь, принимая в качестве оплаты его измену.
– Какая удобная сделка, – шепотом произнесла я. – Ты решила, что его деньги важнее того, чтобы я знала правду.
– Не смей так говорить! – возмутилась мама, на ее щеках выступили красные пятна.
– Ты не представляешь, каково это – стоять в коридоре и слушать, как врачи говорят: «Готовьтесь к худшему, операционный комплект стоит полтора миллиона, у нас таких препаратов нет». Где бы я взяла эти деньги?! На свою пенсию учительницы? Герман продал строящуюся дачу, взял кредиты, подключил связи! Да, он предал тебя! Но он спасал твою жизнь!
– Он не спасал, – отрезала я. – Он платил за мое лечение только для того, чтобы с чистой совестью спать с другой.
Я встала из-за стола. На ноги меня действительно поставили, ничего не скажешь. Вот только к Герману подкатила глубокая гадливость.
Дверь в прихожей хлопнула. Герман входил в дом как хозяин – хозяин положения, вещей и чужих судеб.
Он появился на пороге кухни, на ходу ослабляя узел галстука. Красивый, ухоженный, со слегка тронутыми сединой висками. В руках он держал пакет из кондитерской.
– Привет, девчонки, – улыбнулся он, но улыбка погасла, едва он встретился со мной взглядом. Перевел взор на маму.
Герман опустил пакет на стол.
– Ольга Николаевна, – строго спросил Герман. – Вы все-таки решили сказать это сегодня?
– Я больше не могла с этим жить, Гера, – тихо ответила мама, не поднимая головы. – Я три года молчала, не могу больше так.
Герман не стал отнекиваться или делать вид, что не понимает. Он повернулся ко мне. Никакого стыда – только раздражение, что всё всплыло.
– Люда, давай поговорим без эмоций, – спокойно произнес он, делая шаг ко мне.
– Всё, что сделала твоя мама, спасло тебя и обеспечило твое выздоровление. Разговор тяжелый, но мы взрослые люди.
– Мальчик, – перебила его я.
– Как его зовут?
Герман на мгновение опешил:
– Артем. Ему три месяца.
– И ты оформляешь на него документы? Признаешь отцовство?
– Я обязан это сделать, – оправдывался он. – Я мужчина и не бросаю своих детей. Анастасия… Она уволилась. Я купил им квартиру в Новой Москве и оплачиваю содержание. Это чисто финансовый вопрос, Люда. Тебя это не касается.
– Меня это не касается? – я иронично усмехнулась. – Муж, с которым я спала в одной постели последние три года, жил на две семьи. Платил за мое лечение одной рукой, а второй гладил живот чужой женщины. И меня это не касается?
– Ты была на грани! – в его голосе впервые прорезались громкие ноты. – Ты хоть понимаешь, через что я прошел?! Тебя собирали по частям! Я ночевал в больнице, искал деньги! А мне нужна была разрядка! Я был в отчаянии, Люда! Это была слабость! Но я не бросил тебя! Я вытащил тебя из инвалидного кресла!
– Ты не меня вытаскивал, Герман, – я сделала шаг к нему. – Ты откупался от собственного греха. Каждая капельница, каждый прием у профессора – это была плата за твою чистую совесть. Ты покупал себе право быть подонком за мои же страдания.
– Перестань, – отрезал он. – Я люблю тебя. Ты моя жена. Та женщина… Просто родила ребенка. Но жить я буду здесь. С тобой. Это мой дом.
– Уходи. Собери свои вещи. Прямо сейчас.
– Люся, побойся…! – всплеснула руками мама, подбегая ко мне. – Куда ему идти на ночь глядя?! Вы столько прошли вместе! Ну ошибся человек, но ведь помогал же!
От осознания, что меня предала еще и мама, стало гораздо противнее, чем от измены.
– Мама, если ты останешься на его стороне – ты уйдешь вместе с ним, – проговорила я. – Для меня вы оба сделали выбор три года назад. Без меня. Теперь выбор делаю я.
Герман переменил тактику.
– Ты не в том положении, чтобы указывать мне.
– Квартира оформлена на мою мать. Счета – на мои фирмы. Твоя работа приносит копейки. Забыла, что твой позвоночник держится на титановых пластинах? Без моей поддержки ты окажешься в социальной палате.
– Значит, я буду жить в социальной палате, – ответила я. – Но без тебя.
Он резко шагнул ко мне и больно схватил за руку.
– Ты никуда не уйдешь. И я никуда не уйду, – прошипел он мне в лицо. – Ты будешь играть по моим правилам, потому что я подарил тебе эту жизнь.
В этот момент в прихожей раздался звонок в дверь. Он прервал разговор.
– Отпусти. Или я закричу.
Он медленно разжал пальцы.
Звонок повторился. Мама, суетливо вытирая заплаканное лицо подолом фартука, пошла в коридор. Я пошла за ней.
На пороге стояла Софья – моя младшая сестра. В руках у нее были пакеты с фруктами и аптечная коробка. Она окинула нас взглядом.
– Что здесь происходит? – Сонька опустила пакеты на пол и шагнула между мной и мужем. – Герман? Мама?
– Соня, не вмешивайся, – остановил ее Герман. – Мы разбираемся в семейных делах.
– Семейных? – Сонька перевела взгляд на маму. – Мама, ты сказала ей?
Я замерла.
– Соня… – пролепетала мама. – Я… Я должна была…
– Ты тоже знала? – мой голос прозвучал безэмоционально. – Софья. Ты тоже знала?
Сестра застыла. Ее щеки вспыхнули, она беспомощно посмотрела на меня, затем на Германа.
– Люда… Он же закрывал все счета! Врачи говорили, что ты не встанешь без третьей операции! А у нас с мамой не было денег! Он сказал, что если мы открываем рот – он забирает деньги и уходит! Что нам надо было делать?! Смотреть, как ты угасаешь?!
Они все прикрывались моей болезнью. Моя семья, мой муж, моя сестра. Они создали вокруг меня круговую поруку молчания. Спасали не меня – спасали свой комфорт и страх перед ответственностью.
– Понятно, – сказала я. – Заговор спасителей.
– Люда, не будь идиоткой! – Герман повысил голос. – Твоя семья держалась на мне! Твоя сестра окончила институт на мои деньги! Мама ездит в санатории на мои деньги! Ты ходишь благодаря мне! Да, у меня есть ребенок на стороне! Но ты – моя жена! У тебя есть все!
– У меня ничего нет, – ответила я. – У меня даже собственного тела не было эти три года, потому что ты купил его вместе с моими костями. Но теперь сделка окончена.
Я подошла к шкафу в прихожей, достала его чемодан и бросила к ногам Германа.
– Собирайся.
– Ты с ума сошла, – он рассмеялся. – Это мой дом. Завтра приползешь ко мне, когда поймешь, сколько стоят лекарства.
– Я не приползу. И дом этот – не твой. Ты забыл, что эту квартиру до аварии мы покупали вместе, продав бабушкину дачу и мою комнату? Да, оформлена она на твою мать, но у меня есть расписки о вложенных средствах. И если ты не уйдешь прямо сейчас – завтра же подам иск о признании сделки недействительной. А заодно – заявление о вымогательстве и шантаже. Посмотрим, как это отразится на репутации твоего агентства.
Герман привык иметь дело с послушной инвалидкой. Он не ожидал, что под слоем боли осталась прежняя Людмила – юрист по образованию, хоть и работавшая последние годы в библиотеке.
– Ты пожалеешь, – выцедил он сквозь зубы.
– Возможно. Но это будут мои собственные проблемы. А не твои.
Позже, когда Герман швырнул ключи на тумбочку и уехал с чемоданом, мама и Софья все еще стояли в коридоре.
– Людочка… – спросила мама. – Куда же мы теперь?..
– Не «мы», мама, – я посмотрела на нее с холодной отстраненностью.
– Ты идешь к себе домой. Софья – к себе.
– Ты прогоняешь нас? – спросила сестра. – Мы же ради тебя…
– Вы сделали это ради своего удобства, – отрезала я.
– Чтобы не нести ответственность. Вы продали меня Герману. А теперь идите.
Когда за ними закрылась дверь, я прошла в кабинет.
Была уже ночь. За окном изредка проезжали машины. Я села в кресло и задумалась.
Около полуночи щелкнул замок.
Герман вошел не спеша. Он не уехал – просто ждал во дворе, пока уйдут родственники, чтобы закончить разговор без свидетелей.
Он прошёл в кабинет, не включая верхний свет.
– Ты правда думаешь, что победила? – спросил он. – Думаешь, ты одна умеешь считать?
– Я ничего не считаю, Герман, – ответила я. – Я просто больше ничего от тебя не хочу.
– Ты понятия не имеешь, через что я прошел, когда ты лежала в больнице!
– Ты знаешь, что чувствует мужчина, когда его мир рушится?! Вы думаете только о своей боли! Мне было плохо!
– И поэтому пошел спать с Настей? – спросила я. – От великого горя?
– Я не выдерживал этого ужаса! Понимаешь? Мне нужна была хоть какая-то отдушина, потому что врачи не давали никаких шансов, а ты просто угасала!
– Она родила этого ребенка не для себя, – выдохнул он. – Она родила его, потому что ты больше не могла иметь детей. Врачи сказали мне это на второй день после операции. Я сделал это ради нас! Чтобы у нас была полноценная семья!
Я смотрела на него. Передо мной стоял человек, который создал в своей голове безумную иллюзию благородства. Он искренне верил в свою ложь.
– Ради нас? – переспросила я. – Ты завел любовницу, сделал ей ребенка, а теперь говоришь, что сделал это, потому что я оказалась «бракованной»? Ты хотел, чтобы я воспитывала ребенка той, с кем ты изменял мне, пока я лежала на больничной койке? И при этом благодарить тебя за твою щедрость?
– Ты думаешь только о своей гордости! – выцедил он. – А о том, что я пережил, ты хоть раз подумала? Я отдавал всё!
– Ты отдавал деньги, Герман. Потому что деньги – это единственное, чем ты умеешь откупаться от собственной совести, – я поднялась с кресла.
– Ты купил молчание моей матери. Ты купил соучастие моей сестры. Ты пытался купить мою жизнь. Но знаешь, в чем твоя главная ошибка?
Он молчал.
– Ты решил, что если оплатил мне операцию, то теперь можешь делать со мной что хочешь? Думал, если на ноги меня поставил, я тебе в ноги кланяться буду и закрывать глаза на всю твою грязь?
– И куда ты пойдешь? – он снова ухмыльнулся. – На свою копеечную зарплату жить собралась? Да ты через пару недель сама ко мне приползешь.
Я остановилась в шаге от него.
– Я не приползу, потому что самая страшная инвалидность – это не сломанный позвоночник. Это сломанная совесть.
– Ты пожалеешь.
– Возможно, мне будет тяжело. Но каждый день будет принадлежать мне. А не твоей лжи. Уходи, Герман.
Он резко развернулся, и через минуту в прихожей хлопнула дверь.
Я осталась одна. Подошла к окну. Внизу зажглись фары его машины, осветив тёмные деревья, и автомобиль медленно выехал на проезжую часть, исчезая в потоке ночного города.
Да, впереди меня ждали суды за квартиру, тяжелый разрыв с родными, скромная жизнь на один оклад и постоянная работа над собственным здоровьем.
