Иногда понимаешь: сделай доброе дело — и всё, жизнь станет чуточку светлее. А потом выясняется, что твоё доброе дело кто‑то воспринимает как входной билет в твою личную жизнь. Вот и я теперь каждый раз, слыша стук в дверь, внутренне сжимаюсь: а вдруг опять она?
Соседка моя, Тамара Петровна, решила, что мой сын — идеальная партия для её внучки. И с тех пор покоя мне нет. А ведь всё началось с одного-единственного вечера, когда не помочь было просто нельзя.
Сыну моему, Артёму, уже двадцать семь. Живёт отдельно, со своей невестой Катей. Но в тот вечер он зашёл ко мне в гости — просто посидеть, поболтать, выпить чаю. Мы спокойно разговаривали на кухне, обсуждали, куда на выходные съездить, как вдруг в дверь кто‑то начал барабанить так, будто дом рушится. И голос за дверью — заполошный, дрожащий:
— Горит! Горит, помогите!
Мы с Артёмом переглянулись и бросились к двери. На площадке стояла Тамара Петровна, глаза по пять копеек, руки трясутся.
— У меня в квартире дым, всё горит! — кричала она. — Я не знаю, что делать!
Артём тут же рванул к её двери, я следом. В квартире уже стоял густой, едкий дым, тянуло гарью с кухни.
— Стой здесь! — рявкнул Артём, выталкивая меня обратно на площадку. — Сейчас всё сделаю!
Он метнулся к щитку в коридоре, вырубил электричество, потом снова нырнул в квартиру. Я уже набирала «112», пальцы дрожали.
Через пару минут Артём вышел, кашляя, лицо в копоти:
— Всё, потушил. Там микроволновка загорелась, розетка искрила. Больше дыма, чем огня, но напугалась она сильно.
Пожарные всё равно приехали, осмотрели квартиру, составили акт, сказали, что повезло — всё обошлось без серьёзных последствий. Мы с Артёмом вернулись ко мне, он умылся, стёр с лица следы копоти, посидел немного, чтобы прийти в себя, и поехал к себе. Я думала, на этом история закончилась.
А на следующий день в дверь снова позвонили. На пороге стояла Тамара Петровна с пирогом в руках, вся такая благодарная, чуть ли не в пояс кланялась.
— Спасибо вам, родные мои! — говорила она, чуть не плача. — Если бы не ваш Артём, я бы, наверное, сгорела заживо! Такой он молодец, такой смелый, рассудительный… Не растерялся ни на секунду!
Я улыбалась, кивала, принимала пирог.
— Да ладно вам, Тамара Петровна, — отмахивалась я. — Главное, что всё обошлось.
Она ещё минут двадцать расписывала, какой Артём замечательный, а потом вдруг хитро прищурилась и сказала:
— А у меня внучка есть, Светочка. Ей двадцать два года. Такая умница, такая хозяюшка! Вот ей бы такого жениха, как ваш Артём! Прямо судьба!
Я рассмеялась, стараясь не выдать неловкости:
— Так у него уже невеста есть, Тамара Петровна. Но спасибо, я ему ваши добрые слова передам.
Но соседка будто и не слышала про невесту. Продолжала восторгаться, вздыхать, закатывать глаза. В конце концов я просто проводила её до двери и закрыла за ней, выдохнув.
Когда в следующий раз Артём пришёл ко мне, я всё ему рассказала, посмеялась:
— Представляешь, тебя теперь в женихи прочат! Скоро, наверное, очередь из невест выстроится.
Он только плечами пожал:
— Ну, главное, что Катя об этом не знает. А то ещё обидится.
Не прошло и недели, как Тамара Петровна снова появилась на пороге. Сказала, что увидела, как Артём зашёл ко мне, и решила лично его поблагодарить — а то неудобно, мол, что спасителю толком спасибо и не сказала.
Поблагодарила, а потом опять завела свою песню про внучку. Даже фото на телефоне показала.
— Вот, посмотрите, какая девочка! И умная, и добрая, и пироги сама печёт!
Мы вежливо похвалили, хотя мне показалось, что фото неудачное, да и вообще внучка была совсем не в Артёмовом вкусе. Он потом тихо шепнул мне:
— Мам, ну правда, хватит уже. Неудобно.
Но Тамара Петровна не унималась. Она будто поставила себе цель: свести Артёма со Светочкой любой ценой. Теперь она отслеживала, когда он заходит ко мне, появлялась под разными предлогами: то кран капает, то лампочка перегорела, то «просто хотела сказать доброе слово». А потом обязательно заводила разговор про внучку, нахваливала её, будто устраивала невидимую презентацию.
В последний раз она попросила Артёма посмотреть, почему у неё люстра не горит. Он пошёл, а вернулся какой‑то смущённый и усталый.
— Там вообще цирк был, — рассказал он мне, садясь на табурет и потирая лоб. — Захожу, а там эта внучка сидит, на столе пироги, всё красиво накрыто. Бабушка давай расхваливать: мол, Светочка сама всё испекла, такая хозяюшка. Мне и этой Светочке было ужасно неловко, одна Тамара Петровна сияла, как новогодняя гирлянда.
Я только головой покачала:
— Прости, сынок. Я понятия не имею, как это остановить.
— Мам, я пока к тебе ездить не буду, — тихо сказал он. — Не хочу больше этих спектаклей. Лучше ты к нам приезжай, ладно?
И вот уже два месяца он ко мне не заходит. Я сама иногда приезжаю к ним с Катей, мы пьём чай, болтаем, смеёмся над чем‑нибудь, и на эти пару часов я забываю про Тамару Петровну.
А она всё не успокаивается. Сначала неделю было тихо, а потом снова началось: каждый день заглядывает, спрашивает, куда это пропал мой сын, а то ей то одно надо починить, то другое посмотреть.
Однажды я не выдержала. Стояла в дверях, смотрела на её оживлённое лицо и вдруг поняла: если я сейчас не скажу что‑то радикальное, это никогда не закончится.
— Тамара Петровна, — сказала я твёрдо, но стараясь говорить спокойно. — Артём уехал в длительную командировку. Месяц точно не будет, а там не знаю. Так что пока его не ждите.
Она на секунду замерла, будто не поверила:
— Как уехал? А когда вернётся?
— Не знаю, — повторила я. — Дела у него такие.
Тамара Петровна поджала губы, кивнула, но в глазах читалось: она не верит. Но ушла. И с тех пор пока не появляется.
Каждый раз, когда в дверь звонят, я задерживаю дыхание: а вдруг это опять она? Но пока тишина. Надеюсь, за этот месяц её идея поженить Артёма и Светочку хоть немного остынет.
Вчера Артём позвонил:
— Мам, ты как там? Соседка больше не устраивает смотрины?
Я засмеялась, хотя в горле всё ещё стоял комок от усталости:
— Пока затихла. Я сказала, что ты в командировке.
Он хмыкнул:
— Ладно. Главное, чтобы она решила, что я в кругосветном путешествии и надо срочно искать мне замену.
Мы посмеялись, и мне вдруг стало легче. Потому что поняла: я не обязана быть вежливой до изнеможения. Иногда достаточно просто твёрдо обозначить границы — и пусть кто‑то считает это грубостью. Для меня это не грубость. Это право на спокойную жизнь.
