Виктор Дмитриевич, отстоявший смену у прокатного стана, где грохот стоял такой, что даже сейчас, через час после выхода из цеха, в ушах ещё звенело, поднимался по лестнице к себе на пятый этаж, тяжело ступая по выщербленным ступенькам.
С площадки третьего этажа различил гнусавый, просительный говор. Так тянула слова только Люба из десятой квартиры, та самая, что мела двор по утрам и вечно клянчила по подъезду всё, от гречки до старых колготок. Когда-то давно Люба была нормальной, но попала в аварию и что-то переклинило у нее в голове. Вроде, и не совсем дурочка, но и нормальной не назовешь. Нарожала детей от разных мужиков, а заботиться о них не умела.
Виктор прибавил шагу, обогнул пролёт и увидел её — невысокую, в застиранном ситцевом халате поверх трикотажных штанов с пузырями на коленях, стоящую перед дверью Раисы Марковны.
— Тёть Рай, ну вынеси чего-нибудь, хлебушек хоть. У Пашки с Анькой с утра маковой росинки не было, я хотела им кашу сварить, а молоко скисло, вылила, — гундела Люба, переминаясь и держа перед собой полиэтиленовый пакет с оторванной ручкой.
Раиса Марковна, сухонькая старуха с поджатыми губами, дверь открыла на цепочку, но, разглядев просительницу, цепочку скинула. Сунула в пакет краюху чёрного и пластиковую коробочку с остатками винегрета.
— На, Любаш, только ты детям-то отдай, пусть поедят. Пашка-то в школе был?
— Не, он горло застудил, дома сидит, температуры нет, но кашляет. — Люба заглянула в пакет и просияла почти детской улыбкой. — Ой, спасибочки, я им винегретику положу…
Виктор остановился на полступеньки выше и кашлянул. Раиса Марковна подняла на него глаза, а Люба, заметив его, торопливо попятилась, сжимая пакет.
— Здрасьте, дядь Вить… — пробормотала она и засеменила вниз, шаркая растоптанными тапками.
— Раиса Марковна, я вам в сотый раз говорю: бросьте вы её подкармливать, — заговорил Виктор, опершись на шаткие перила. — Вы же не помогаете, вы только растягиваете агонию. Чем сытнее у них стол, тем меньше у опеки оснований вмешаться. А дети живут, как трава при дороге.
— Виктор Дмитрич, у тебя самого детей нету, вот и рассуждаешь, как робот, — огрызнулась старуха. — Мне деток жалко, они-то чем провинились? Ну, Богом обиженная мать, так с кем не бывает. И бабка у них золотая, Елена-то Анатольна, тянет на себе троих.
— Вот именно, что бабка тянет. — Виктор наклонился и понизил голос. — А когда бабка сляжет, что тогда? Люба их через неделю по миру пустит, в лучшем случае под замком забудет, как в позапрошлом году. Тогда Пашу одного на два дня в квартире закрыла, а сама уехала непонятно куда. У парня до сих пор заикание.
— Ой, да будет тебе, — отмахнулась Раиса Марковна. — Ты всех готов по косточкам разобрать. Лучше бы сам чего дал, раз такой умный.
— Я потому и не даю, что умный, — отрезал Виктор и, не прощаясь, пошёл выше.
Дома он первым делом включил телевизор, и, не раздеваясь, присел на диван. Мысли крутились вокруг неизбежного: в четверг опека, и младшего, Костика, почти наверняка вернут. Полтора года пацан провёл в доме малютки, отъелся, округлился, а теперь его сунут обратно в эту берлогу, где мать может забыть покормить, а бабушка, единственный адекватный человек, уже еле таскает ноги.
С этой решимостью он и вышел на следующее утро в подъезд, и сразу наткнулся на Марину, соседку с третьего этажа, которая волокла два пакета, битком набитых продуктами.
— Стой, — Виктор заступил ей дорогу, — ты что, продуктами их затариваешь?
Марина, молодая женщина в джинсах и лёгкой куртке, обернулась. Виктор заметил, как на скулах у неё выступили красные пятна.
— Отстаньте, Виктор. Я просто купила кефир, творог, куриные окорочка. У них в холодильнике мышь повесилась. Дети же едят что попало.
— Потому и нет ничего, что вы все носите. — Он шагнул ближе и понизил голос. — Если бы Люба пару дней не получала халяву, она бы вынуждена была пойти в соцзащиту. А те бы увидели, что она не справляется, и приняли бы меры. А так что? Вы набиваете им холодильник, бабушка моет полы, опека приходит — чистота, дети сыты, мать на работе. Идиллия. А через час вы уходите, и дети остаются с дурочкой, которая может суп на газе забыть. Ты этого хочешь?
Марина опустила пакеты на бетонный пол и упёрла руки в бока.
— Я хочу, чтоб они просто поели сейчас. Вы, Виктор, добрый аж до скрежета зубовного. В вашей схеме дети должны поголодать и напугаться, чтобы какая-то тётенька с портфелем их спасла? Это садизм, а не помощь.
— Это система. — Он дёрнул плечом. — Или мы доверяем системе, или затыкаем дыры собственными иллюзиями. Ты купила кефир — твоя иллюзия продлится месяц. Потом опять.
— Идите вы к чёрту, Виктор. — Она решительно толкнула дверь Любиной квартиры, которая оказалась незапертой, и вошла, громко позвав: — Паш, Ань, принимайте гостинцы!
Дверь осталась приоткрытой, и Виктор услышал, как внутри радостно завопили двое детей, а потом Люба загундосила: «Ой, Мариночка, да ты святая женщина, дай я тебя поцелую», — и хлюпнул звук поцелуя. Виктора передёрнуло; он быстро спустился и вышел во двор, где ещё лежал неубранный мартовский снег.
Через два дня он невольно подслушал разговор у почтовых ящиков. Раиса Марковна пересказывала другой соседке, незнакомой пенсионерке из соседнего подъезда, историю про младенца Артёмку.
— Я ж как сейчас помню, — гудела Раиса Марковна, поправляя очки, — Люба выкатила коляску во двор, солнце пекло уже в десять утра, а сама уселась на лавку с каким-то мужиком, семечки лузгали. И ведь не алкаш был, просто прохожий, присел передохнуть. Она ему давай про детей рассказывать, а про пацана забыла напрочь. Я из окна кричу: «Люба, глянь на ребёнка, он не дышит вроде!» А она голову повернула и говорит: «Спит он, не кричите, разбудите». Ну я вниз бегом, скорая приехала, а у него уже губки синие. Солнечный удар, сказали, хотя потом в заключении написали «внезапная смерть младенца», чтоб под статью не подводить. Вот так Артёмка ушёл.
Виктор встрял, не удержавшись:
— Слышали? А вы всё носите им творожок. У неё уже один ребёнок погиб по недосмотру. Ждете, пока второй с лестницы упадёт или от голода зайдётся? Марина говорит, я садист, а по-моему, садизм — это плодить иллюзию благополучия вокруг человека, который клинически не способен отвечать за детей.
Раиса Марковна замахала на него руками, а соседка из другого подъезда бочком отошла. Виктор остался в одиночестве, но чувствовал почти физическое удовольствие от того, что высказал неоспоримый довод.
На лестнице, на полпути к своей двери, он столкнулся с Еленой Анатольевной, матерью Любы. Та, грузная, с одышкой, тащила две хозяйственные сумки, набитые пакетами с крупой. Лицо у неё было отёчное, под глазами набрякли мешки, а на щеках проступала сетка лопнувших сосудов. Виктор машинально подхватил одну сумку, помогая донести до квартиры.
— Елена Анатольевна, вы себя когда в последний раз в зеркало видели? — спросил он, пока они медленно спускались. — Вы же на ладан дышите, простите за прямоту.
— На ладан, говоришь? — Она остановилась перевести дух и прислонилась к стене, шумно втягивая воздух. — Может, и на ладан. А кто ещё с ними, если не я? Ты что ли?
— Предлагал и ещё раз предложу: пока вы живы, отдайте внуков в детдом. Пусть их разлучат на время, но зато они будут под присмотром, сытые, в тепле. А вы, глядишь, давление подлечите, ещё поживёте.
— В какой детдом, мил человек? — Елена Анатольевна вытерла испарину со лба тыльной стороной ладони, по которой змеились синие вены. — Я уже три года стучусь во все двери, прошу найти им приёмную семью поблизости, пока я жива и могу навещать. Мне отвечают: есть кровная мать, она работает, жильём обеспечена — и точка. А если я перестану помогать, нас мгновенно разлучат и раскидают детей по разным детдомам за сотни километров. А я их больше не увижу. Мне этого не нужно.
— Но ведь вы же понимаете, что Люба не мать, а оболочка, — Виктор прислонил сумку к перилам. — У неё в голове после той аварии не осталось ни грамма ответственности. Сегодня она играет с детьми, как с котятами, а завтра забудет их на площадке.
— И что? — отчеканила старуха, и в её голосе прорезалась жёсткость. — Я каждое утро прихожу, готовлю, убираю, проверяю уроки. Пока я дышу, они не пропадут.
— Пока дышите. А потом? Вы упадёте здесь, на этой лестнице, с инфарктом, и через три дня квартира превратится в хлев, а дети будут жрать сухие макароны.
— Потом будь что будет, — она махнула рукой и рывком подняла сумку. — Ты, Виктор, не от сердца говоришь, а от желчи. У тебя своя жизнь пустая, вот ты и лезешь в чужую, чтоб хоть чем-то её наполнить.
— Моя жизнь, моё дело, — отрезал он, но дальше спорить не стал, помог донести сумку до двери и ушёл.
В четверг в подъезде с утра пахло чем-то вкусным. Елена Анатольевна с шести утра терла окна и драила полы, а Люба, которую она заставила надеть чистый халат, сидела на табурете и смотрела, как ее мать сервирует стол: тарелки, нарезанный хлеб, маслёнка, салфетки даже бумажные, оставшиеся с каких-то поминок. Виктор, спускаясь на работу, заметил через приоткрытую дверь Пашку и Аню в отглаженных футболках, сидящих рядком на диване, и Костика, привезённого накануне из дома малютки по распоряжению органов — «для адаптации в семейной обстановке перед официальным возвращением». Малыш в чистеньком комбинезоне ползал по ковру и гулил. Елена Анатольевна командовала: «Люба, возьми сына на руки, когда женщины войдут, скажи: я его очень жду, я исправилась».
Около полудня, когда Виктор уже был на заводе, во дворе затормозила белая «Нива» с логотипом районной администрации. Две женщины с папками, одна постарше, в сером пальто и с химической завивкой, другая помоложе, в пуховике, поднялись на первый этаж и позвонили в десятую квартиру. Дверь открыла Люба, заученно улыбаясь, а за её спиной маячила Елена Анатольевна, вытирающая руки о передник. Инспекторша, та, что постарше, оглядела коридор, прошла в комнату, где дети тут же хором поздоровались, и приступила к стандартному опросу.
— Любовь Ильинична, сколько раз в день вы кормите детей? Кто помогает с уроками? Покажите, где спит младший, где хранятся продукты.
Люба, путаясь, отвечала, а бабушка мягко подсказывала из кухни. Паша, глядя в пол, рассказал, что в школе всё хорошо, хотя на самом деле за четверть выходила двойка по математике. Аню продемонстрировала тетрадку, куда бабушка заставила её переписать страницу. Костика взяли на руки, осмотрели, нашли чистым и упитанным. Ольга Вадимовна сделала пометки в блокноте, переглянулась с напарницей и произнесла:
— Ну что ж, условия удовлетворительные, мать работает, бабушка помогает. Думаю, на следующей неделе оформим возвращение Константина в семью окончательно.
Люба захлопала в ладоши, Елена Анатольевна перекрестилась, а Паша и Аня кинулись обнимать младшего. Когда инспекторша вышла в подъезд, её уже ждала Раиса Марковна с банкой домашних солений — «в знак благодарности, что не оставляете сирот». Ольга Вадимовна банку взяла, но предупредила, что следующая проверка будет внеплановой, как всегда, «чтобы исключить инсценировку».
Виктор узнал обо всём вечером, когда Марина, встретив его у лифта, выпалила:
— Поздравляю, законник! Костика возвращают, опека осталась довольна. Можете и дальше скрежетать зубами, но дети пока дома.
Он ничего не ответил, прошёл к себе, снял ботинки и долго стоял в прихожей, обдумывая следующий шаг. Внутренний зуд, похожий на тот, что бывает, когда в станке заедает подшипник и надо срочно исправить, не давал покоя. Виктор понимал, что при внеплановой проверке фарс раскроется, только если проверка действительно случится внезапно и застанет реальную картину. Значит, следовало позаботиться о том, чтобы такая проверка состоялась.
Он сел за компьютер и составил заявление в отдел опеки: подробно описал, что бабушка Елена Анатольевна фактически проживает по другому адресу, а в квартиру приходит только для инсценировок, что мать недееспособна и регулярно оставляет малолетних без присмотра и что предыдущие проверки проводились с предварительным уведомлением. Заявление распечатал на работе и отправил заказным письмом без обратного адреса. Но главный удар он приберёг на пятницу.
По пятницам Елена Анатольевна ездила в поликлинику на процедуры. Ей кололи капельницы от давления, и возвращалась она не раньше четырёх. Люба в такое время иногда выскальзывала в магазин за хлебом или молоком, оставляя Пашку за старшего. Виктор знал это досконально, потому что несколько раз, возвращаясь пораньше, видел, как мальчик сидит на скамейке у подъезда с Костиком на руках, пока мать отсутствует. В пятницу, ровно в час дня, он вышел с завода, добрался до торгового центра в трёх кварталах от дома и с телефона-автомата набрал номер дежурной части опеки.
— Алло, это беспокоит житель дома по улице Заречной, — заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал взволнованно. — В квартире десять, первый подъезд, сейчас трое детей одни, мать ушла куда-то и не возвращается уже больше часа, младший плачет не переставая. Примите меры, пока беда не случилась.
Потом положил трубку и быстрым шагом пошёл домой, чтобы успеть занять наблюдательный пост на лестничной площадке четвёртого этажа.
Ждать пришлось около сорока минут. За это время он дважды слышал, как внизу хлопала дверь, и Пашкин голос успокаивал раскапризничавшегося Костика. Затем во дворе заурчал мотор, и к подъезду подкатила та же «Нива», но в сопровождении полицейского «уазика». Виктор чуть отступил в тень лестничного проёма и увидел, как суровая женщина с участковым и ещё одним сотрудником в штатском вошли в подъезд и решительно позвонили в десятую квартиру.
Дверь открыл Пашка. Виктор сверху не видел его лица, но услышал растерянное: «А мамы нету, она в магазин вышла, скоро будет». Инспекторша что-то негромко спросила, участковый шагнул внутрь, и через минуту раздался плач Ани, а вслед за ним требовательный крик Костика. Виктор спустился на пару ступеней и увидел, как из квартиры выходят: первой женщина с зареванной Аней в одном носке, потом участковый, несущий Костика, завёрнутого в одеяло, и наконец Пашка, которого подталкивал в спину сотрудник в штатском.
— Я не бросала! — раздался вдруг отчаянный вопль от входа в подъезд. — Я на десять минут, Паша взрослый, он смотрел!
Люба, растрёпанная, в расстёгнутой куртке, с батоном белого и пакетом молока, ворвалась внутрь и попыталась выхватить Костика у участкового. Тот мягко, но непреклонно отстранил её.
— Гражданочка, не усугубляйте. Оставление малолетних без присмотра зафиксировано, дети будут временно помещены в учреждение. Всё законно.
— Какое учреждение?! — взвыла Люба. — Я же их кормлю, я работаю, их бабушка сейчас придёт!
— Бабушка не является законным представителем, — отчеканила Ольга Вадимовна, укладывая Аньку в машину. — А вы оставили троих детей, одному из которых нет и двух лет, без взрослых. Этого достаточно для экстренного изъятия.
Люба заголосила. На крик сбежались соседи — Раиса Марковна, Марина, ещё кто-то с верхних этажей. Марина, увидев полицейского с детьми, кинулась было объяснять, что мать отошла на минуту, но женщина остановила её ледяным тоном:
— Вы тоже здесь живёте? Ваши показания приобщим, но решение уже принято.
В этот момент к подъезду, задыхаясь и держась за сердце, подошла Елена Анатольевна. Увидев внуков в машине, она открыла рот, чтобы закричать, но вместо крика издала короткий хрип, покачнулась и начала оседать. Марина и Раиса Марковна подхватили её, запричитали, кто-то вызвал скорую. Виктор, всё это время стоявший на лестнице, почувствовал, что что-то пошло не по плану, но не двинулся с места.
Через час детей увезли. Пашу с Аней в один социальный центр, Костика обратно в дом малютки. Елену Анатольевну госпитализировали с обширным инфарктом. Люба осталась одна с батоном и молоком, и до самого вечера сидела на пороге, не понимая, куда делись дети.
Последующие недели превратились в вязкую, душную муть. Суд, куда вызвали и Виктора в качестве свидетеля — он дал показания, что неоднократно видел детей без присмотра, — лишил Любу родительских прав. Психиатрическая экспертиза, на которую её направили после нескольких эпизодов неадекватного поведения в суде, признала её ограниченно дееспособной, но не настолько, чтобы отправить в интернат. И она вернулась в свою квартиру уже без детей, без работы, потому что дворницкую ставку тут же отдали другому. Елена Анатольевна так и не оправилась. После второго инфаркта, случившегося прямо в реабилитационном центре, её частично парализовало, и теперь она лежала у себя в квартире под опекой соцработника. С детьми она больше не увиделась: Пашку определили в детдом в райцентре, Аню в коррекционную школу-интернат за восемьдесят километров, Костик так и остался в доме малютки, ожидая очереди на усыновление.
В подъезде стало подчёркнуто тихо. Раиса Марковна, проходя мимо Виктора, демонстративно отворачивалась. Марина при встрече не здоровалась и только цедила сквозь зубы: «Доволен, реформатор?»
Виктор отвечал неизменное: «Я действовал по закону», — и сам почти верил в это. Только спать стал хуже и всё чаще засиживался у телевизора до трёх ночи, глядя в мелькание передач без звука.
Прошло около полугода. В конце октября, когда с утра зарядил ледяной дождь, Виктор возвращался с рынка с пакетом картошки и свиной вырезкой. У крытого павильона автобусной остановки, прямо на мокром асфальте, сидел мальчишка в драной джинсовой куртке и держал перед собой кусок картонки с криво выведенной надписью: «Помогите на хлеб». Виктор поравнялся с ним, скользнул взглядом и вдруг остановился, узнав впалые щёки и оттопыренные уши.
— Павел? Ты что тут делаешь?
Пашка поднял голову, мутные от голода глаза сфокусировались, и он попытался встать.
— Дядь Вить… Я сбежал. В интернате старшие отбирают еду, если не принесёшь им сигареты, а где я возьму сигареты? Я три дня не ел, решил — лучше на вокзале. Баба Лена померла вчера. А мамка наша в психушке, я хотел к ней, да не пускают несовершеннолетних без документов.
Виктор опустил пакет с картошкой и, преодолевая внезапно нахлынувшую дурноту, спросил почти шёпотом:
— Ты зачем сбежал, дурак? Тебя же ищут, вернут, и будет только хуже.
— Хуже некуда, — Пашка потёр синяк на скуле. — Дядь Вить, вы меня не сдавайте, а? Я уеду куда-нибудь, тут недалеко фуры стоят, я в тепляк заберусь.
— Не сдавать? — Виктор полез в карман за деньгами, достал две смятые пятисотки и сунул парню. — На, поешь. Но прятаться по фурам не выход. Иди в полицию, скажи, что хочешь вернуться в детдом, но в другой. Тебя обязаны перевести по заявлению.
Пашка криво усмехнулся, сунул купюры в карман и поднял на него взгляд, в котором не было ни злости, ни упрёка, а только усталость зверька, привыкшего к пинкам.
— В другой детдом? Их, может, три на область, и везде одно и то же. Спасибо, конечно, за совет. — Он подхватил картонку и, не оглядываясь, зашагал вдоль мокрой дороги к грузовому терминалу.
Виктор остался стоять под дождём. Ему вдруг вспомнилась Любина идиллия, и чистые футболки детей, и то, как Аня смеялась, разбирая пакет с гостинцами. Всё это было подделкой, сценическим реквизитом, но за этим реквизитом стояла живая бабушка, которая из последних сил тащила семью. А теперь бабушки нет, а Пашка просит милостыню на остановке. Закон восторжествовал, система сработала именно так, как он хотел, — быстро, безжалостно, по инструкции.
Он подобрал с асфальта пакет с картошкой, которая вывалилась, пока он стоял, и побрёл домой. В подъезде было тихо, только на первом этаже за дверью с номером десять слышалось монотонное гудение холодильника. Любу накануне увезли после очередного срыва. Виктор поднялся к себе, положил мясо в холодильник и сел к столу, не зажигая света. Правильность его действий осталась безупречной, как чертёж, но от этой безупречности нечем было дышать.
