В семье Курочкиных даже дед Матвей, который последние лет десять разговаривал исключительно с телевизором и собакой Жужей, отлично помнил, что спички детям не игрушка!
Но одно дело помнить, и совсем другое успеть спрятать их туда, куда не дотянется ни одна живая душа, особенно если эта душа носит короткие штанишки и имеет нездоровую тягу к экспериментам.
Младшее поколение Курочкиных — а именно одиннадцатилетний Пашка и его сестра Ленка, которой недавно исполнилось девять, — было не просто любопытным. Соседи говорили, что у этих детей шило в одном месте вставлено намертво, да ещё и с запасной батарейкой. Бабушка, правда, выражалась мягче: «Это у них от прадеда, тот тоже в детстве чуть деревню не спалил, когда решил проверить, горит ли сено под дождём». Прадед, по семейным преданиям, действительно однажды устроил показательный эксперимент с мокрым сеном и сухим хворостом, в результате которого сгорел не только стог, но и плетень, отделявший огород Курочкиных от огорода вредной соседки.
И вот в один погожий субботний день, когда отец уехал на рыбалку, а мать умчалась на курсы кройки и шитья, потому что мечтала сшить себе юбку, как в журнале мод, дом снова остался в распоряжении младших научных кадров.
Отец уехал затемно, прихватив с собой удочки, ведро, термос с чаем, три бутерброда с колбасой и секретный пакетик с чесноком, который он всегда брал на рыбалку, потому что считал, что чеснок отпугивает комаров и неудачу. Мать ушла позже, накрашенная так, будто шла не на курсы кройки и шитья, а на приём к английской королеве. Она наказала детям вести себя хорошо, не открывать дверь незнакомым, не совать пальцы в мясорубку, не трогать утюг, не включать газ, не играть с ножницами, не выливать компот в аквариум, не учить кота плавать, не рисовать на обоях, не звонить в милицию ради шутки, не поджигать ничего, не взрывать, не травить, не топить и вообще сидеть тихо и читать книжки.
Список был настолько длинным, что Пашка, который стоял и кивал с видом примерного пионера, под конец забыл, с чего он начинался. Ленка же, пользуясь тем, что мать увлеклась перечислением запретов, незаметно стянула со стола помаду и теперь стояла с плотно сжатыми губами, потому что за щекой у неё лежал тюбик.
— Вы всё поняли? — строго спросила мать, поправляя причёску.
— Так точно, — отрапортовал Пашка, который любил военные словечки, потому что хотел стать то космонавтом, то пограничником.
— Лена, а ты чего молчишь? — подозрительно прищурилась мать.
— Мгу, — ответила Ленка, не разжимая губ, и помада внутри её рта предательски стукнула о зубы.
— Что у тебя во рту?
— Ничего.
— Лена, открой рот.
Ленка замотала головой, и тюбик помады, не выдержав тряски, выкатился из её рта и шлёпнулся на пол, оставив на подбородке ярко-красную полосу, которая делала девочку похожей на маленького вампира после неудачной трапезы.
— Это не я! — быстро сказала Ленка, хотя улика лежала у её ног и блестела на солнце, как золотой слиток.
Мать махнула рукой, схватила сумку и вышла, бросив через плечо:
— Вечером поговорим. И не вздумайте ничего натворить, а то отец вернётся и ремень с гвоздика спрыгнет!
Дверь захлопнулась, и в квартире наступила та особенная тишина, которая бывает только тогда, когда взрослые уходят и оставляют после себя невидимое, но отчётливое ощущение свободы, смешанное с лёгким привкусом предвкушения.
— Ну что, — Пашка потёр руки, — с чего начнём?
— Сначала умоюсь, — Лена деловито направилась в ванную.
— Ты и так на упыря похожа. Давай быстрее, у меня план.
План у Пашки, надо сказать, был. Не то чтобы великий и продуманный до мелочей, но план. Ещё вчера, лёжа в кровати и глядя в потолок, он размышлял о том, как устроен мир, и пришёл к выводу, что мир устроен неправильно. В мире слишком много запретов и слишком мало открытий. Например, почему нельзя смешать шампунь с зубной пастой и посмотреть, что получится? Почему нельзя поджарить хлеб на утюге? Почему нельзя заморозить компот в морозилке, чтобы получилось самодельное мороженое? Почему нельзя проверить, правда ли кот Кузя понимает человеческую речь? Эти и многие другие вопросы требовали немедленного экспериментального разрешения, и суббота, свободная от взрослых, была идеальным временем для научной работы.
Первым делом Пашка решил проверить утюг. Не то чтобы он собирался гладить, нет. Его интересовал вопрос: если положить на подошву утюга кусочек восковой мелка, расплавится ли он и можно ли будет рисовать расплавленным воском, как настоящие художники, которые делают энкаустику. Пашка где-то слышал это слово и оно ему страшно нравилось, потому что звучало как название древнего боевого искусства.
— Ленка, тащи мелки! — скомандовал он, включая утюг в розетку.
Ленка, успевшая умыться и переодеться в старые шаровары, которые мать называла «домашними» и разрешала носить только в пределах квартиры, притащила коробку с восковыми мелками. Мелки были новые, купленные к началу учебного года, и Лена, как девочка хозяйственная, сначала засомневалась:
— Паш, а если мамка узнает, что мы мелки попортили?
— Не узнает. Мы всё аккуратно сделаем, а потом сложим обратно.
Утюг нагревался медленно, и Пашка, которому не терпелось приступить к эксперименту, начал подгонять процесс, приговаривая:
— Ну давай, родимый, греешься, как черепаха. Нам ещё кучу всего успеть надо.
— А что ещё будем делать? — спросила Ленка, выкладывая мелки в ряд по цветам.
— Потом расскажу. Сначала — энкаустика.
Когда утюг наконец раскалился, Пашка торжественно взял синий мелок, приложил его к подошве и начал водить, как учили в школе на уроке рисования — только там водили по бумаге, а тут по горячему металлу. Мелок зашипел, начал плавиться, и по кухне поплыл запах, который был одновременно похож на запах свечного заводика и подгоревшего пластилина.
— Рисуй! — заорал Пашка, и Ленка, не растерявшись, сунула под струйку расплавленного воска лист бумаги.
Получилось не то чтобы красиво, но завораживающе: синие капли падали на бумагу и застывали причудливыми кляксами, похожими на карту неизвестного архипелага. Ленка даже ахнула от восторга и начала водить бумагой туда-сюда, стараясь поймать как можно больше капель.
— А теперь красный! — скомандовала она, и Пашка, который к этому моменту уже изрядно перемазался в синем, схватил красный мелок.
Через десять минут кухня напоминала мастерскую безумного художника. Утюг был разноцветным, как палитра, на полу валялись ошмётки воска, лист бумаги превратился в нечто среднее между картиной абстракциониста и куском обоев после ремонта, а дети сияли, как два именинника, которым подарили по велосипеду.
— Класс! — выдохнула Ленка. — А давай теперь зелёный?
— Не, — Пашка покачал головой, — надо утюг остудить и отмыть, а то мамка вернётся и устроит нам энкаустику по мягкому месту. Лучше второй эксперимент.
Второй эксперимент был ещё более амбициозным. Пашка давно хотел проверить, можно ли сделать газировку в домашних условиях. Идея пришла ему в голову после того, как он увидел по телевизору передачу про завод, где делают лимонад, и там показывали, как в огромные чаны с сиропом запускают газ. Газа у Пашки не было, но была сода, уксус и, как он слышал от деда Матвея, «если смешать, будет шипеть, как змея, и пена полезет».
— Ленка, тащи соду и уксус! — распорядился он. — Будем делать лимонад!
— Из чего?
— Из воды, сахара, соды и уксуса. Уксус для пузырьков.
Ленка, которая не очень понимала, как уксус может сделать лимонад вкусным, но доверяла брату, потому что он был старше, побежала к буфету. Сода стояла на нижней полке, уксус на верхней. Чтобы достать его, Ленке пришлось подтащить табуретку, встать на неё, потянуться, чуть не уронить банку с гречкой и в итоге схватить бутылку, которая, как назло, оказалась не уксусом, а подсолнечным маслом. Пришлось лезть снова, и на этот раз она достала правильную бутылку, но зацепила локтем банку с вареньем, которая упала на пол и разбилась с таким звуком, будто в квартире взорвалась маленькая бомба.
— Пашка! — закричала Лена, глядя на лужу клубничного варенья, в которой плавали осколки стекла. — Я варенье уронила!
Пашка прибежал на кухню, оценил масштаб бедствия и присвистнул:
— Ну, Ленка, ты даёшь. Это же мамкино любимое варенье, она его на зиму закрывала. Теперь нам обоим конец.
— Может, скажем, что это кот? — с надеждой предложила Ленка.
— Кот не может банку с верхней полки уронить. Он туда не запрыгнет, у него лапы короткие.
— А если он залез на табуретку?
— Кузя? На табуретку? Он на диван-то запрыгивает с третьей попытки. Не поверят.
— Тогда скажем, что это был вор.
— Вор, который пробрался в квартиру, чтобы разбить банку варенья и убежать?
— А если это был очень голодный вор?
— Голодный вор съел бы варенье, а не разбил банку. И вообще, хватит болтать, надо убирать, пока не засохло.
Убирали они долго и с приключениями. Варенье растекалось по полу, как живое, лезло в щели между половицами, прилипало к подошвам, оставляло липкие следы по всей кухне, и в какой-то момент Ленка, поскользнувшись на особо коварной луже, проехала через всю кухню, как фигуристка, и врезалась в холодильник. На двери холодильника остался отпечаток её ладони — липкий, клубничный, очень художественный.
— Ну вот, — Лена села на пол и чуть не заплакала, — теперь ещё и холодильник.
— Не ной, — Пашка протянул ей тряпку. — Отмоем. Главное не паниковать. Помнишь, что говорил дед Матвей? «Паника — это когда все бегут, а ты стоишь и орёшь». Мы не будем орать. Мы будем убирать.
Через полчаса кухня была почти чистой, если не считать липкого пятна на потолке, которое образовалось, когда Ленка, размахивая тряпкой, случайно подбросила её вверх, и тряпка, пропитанная вареньем, шлёпнулась о потолок. Пятно было большое, клубничное, и смотрело на них с высоты, как красный глаз циклопа.
— А это чем отмывать? — спросила Ленка.
— Шваброй, — Пашка взял швабру и начал тыкать ею в потолок. Получалось плохо: варенье размазывалось, потолок становился всё более художественным, и в какой-то момент Пашка, увлёкшись, сбил люстру, которая покачнулась, звякнула и повисла на одном проводе.
— Ой, — сказала Ленка.
— Не «ой», а «мы это починим», — ответил Пашка, хотя сам не очень верил в то, что говорил. — Давай ты подержишь, а я попробую её обратно прикрутить.
Пока они прикручивали люстру, Ленка случайно наступила на осколок, который они не заметили, и заорала так, что с потолка посыпалась побелка. Осколок оказался маленьким, но обидным. Лена, разглядывая свою пятку, ныла, что теперь у неё будет заражение крови, и она умрёт, и на похоронах все будут плакать, и Пашка будет виноват, потому что это он придумал доставать уксус.
— Никто не умрёт, — Пашка залепил ранку пластырем, который нашёл в аптечке, — а вот если ты будешь так орать, соседи вызовут милицию.
Соседи, к слову, уже начали проявлять беспокойство. Сначала в дверь позвонила тётя Рая из соседней квартиры, которая услышала грохот и решила, что у Курочкиных рухнул шкаф. Паша, открыв дверь на цепочку, объяснил, что они просто передвигали мебель.
— Передвигали мебель, значит, — тётя Рая принюхалась. — А почему вареньем пахнет?
— Это мама пирог печёт. Варенье на начинку.
— Из варенья? Пашка, ты мне голову не морочь. Если что, я дома.
Тётя Рая ушла, а Паша, закрыв дверь, облегчённо выдохнул. Но радость его была недолгой: из кухни донёсся новый грохот, и когда он прибежал, то увидел, что Ленка, пытаясь достать шваброй до пятна на потолке, зацепила полку с кастрюлями, и теперь на полу валялись три кастрюли, сковородка и дуршлаг, а сама Ленка стояла посреди этого великолепия с видом человека, который не понимает, как так вышло.
— Паш, — сказала она жалобно, — мне кажется, у нас не суббота, а день катастроф.
— День катастроф, — согласился Пашка. — Но мы же учёные. Учёные не сдаются. Давай уберём кастрюли, а потом решим, что делать дальше.
Дальше они решили делать лимонад, потому что, по мнению Пашки, после такой уборки им требовалось подкрепиться и восстановить силы. Рецепт был прост: стакан воды, три ложки сахара, щепотка соды и немного уксуса «для пузырьков». Ленка, которая всё ещё дулась из-за пятки, согласилась участвовать, но при условии, что лимонад будет жёлтым, а не прозрачным, как вода.
— Жёлтым? — Пашка задумался. — А чем покрасить?
— У нас есть куркума! Мамка в суп добавляет. Она жёлтая.
— Отлично. Тащи куркуму.
Куркума нашлась не сразу, потому что стояла за банкой с гречкой, которую Ленка чуть не уронила, когда доставала уксус. Но в конце концов всё было найдено, и дети приступили к приготовлению напитка, который, как они надеялись, станет прорывом в домашней кулинарии.
— Сначала вода, — командовал Пашка, отмеряя стакан. — Потом сахар. Три ложки с горкой.
— А почему с горкой? — спросила Ленка.
— Потому что лимонад должен быть сладким. В магазине-то вон какой сладкий продают, а мы чем хуже?
Сахар посыпался в стакан, и Ленка, которая держала ложку, случайно просыпала половину на пол. Сахар хрустнул под ногами, и Пашка, наступив на него, оставил на полу белый след, который немедленно привлёк внимание Кузи. Кот, всё это время спавший на диване, внезапно проснулся, потянулся, спрыгнул и начал обнюхивать сахарное пятно с таким видом, будто это была не просто сладость, а редчайший минерал.
— Брысь! — Пашка отогнал кота ногой. — Ещё не хватало, чтобы ты сахар съел. Он у нас и так толстый, как бочка.
Кузя обиженно мяукнул и удалился, но недалеко. Уселся в дверях кухни и стал наблюдать за приготовлением лимонада с выражением скепсиса на морде.
— Теперь сода, — продолжал Пашка. — Щепотка. Только, Ленка, не сыпь много, а то будет как вулкан.
— А давай как вулкан! — Ленка загорелась идеей. — Помнишь, у нас на уроке было? Извержение! Красота!
— Это лимонад, а не вулкан. Лимонад должен быть спокойный. Но пузырьки — да, пузырьки должны быть.
Сода полетела в стакан, и вода помутнела, став похожей на жидкое молоко. Ленка поморщилась:
— Что-то не очень аппетитно.
— Сейчас уксус добавим и зашипит. Тогда увидишь, какой лимонад получится.
Уксус добавили. Сначала чуть-чуть, но ничего не произошло, и Пашка, раздосадованный отсутствием реакции, плюхнул в стакан ещё пару ложек. И вот тут началось.
Из стакана повалила пена — густая, жёлтая от куркумы, злобная, как разбуженный дракон. Она полезла через край, залила стол, потекла на пол, и Лена, которая стояла слишком близко, получила порцию пены прямо в лицо. Пена пахла уксусом и куркумой, и Ленка, зажмурившись, заорала:
— Пашка! Я ослепла!
— Не ослепла, — Пашка уже хватал тряпку и пытался остановить поток. — Просто глаза промой. И не ори, а то тётя Рая опять придёт.
— А я хочу, чтобы она пришла! Пусть она нас спасёт!
— Она нас не спасёт, она нас сдаст родителям. Лучше помоги убрать.
Уборка пены заняла ещё полчаса, и когда всё было отмыто, Ленка, которая уже сто раз пожалела, что связалась с братом, села на табуретку и уставилась в окно. Пашка стоял рядом и мрачно смотрел на стакан, в котором всё ещё бурлил и пузырился их «лимонад», похожий на ведьмино зелье.
— И что теперь? — спросила Ленка.
— Теперь третий эксперимент.
— Какой ещё третий? Может, хватит? У нас и так уже варенье разбилось, люстра чуть не упала, потолок в варенье, а пол в сахаре и куркуме. Да мамка нас убьёт.
— Не убьёт. Мы всё убрали. Почти. А третий эксперимент — самый важный. Понимаешь, Ленка, я вчера по телевизору видел передачу про то, как делают фокусы с исчезновением предметов. И я подумал: а вдруг можно сделать так, чтобы предмет исчезал не на экране, а в жизни?
— В жизни нельзя.
— А вдруг можно? Помнишь, у деда Матвея в сарае стоял ящик с инструментами, и он говорил, что там есть отвёртка, которая может открутить что угодно, даже голову? Вот если бы у нас была такая отвёртка, мы бы могли открутить дверную ручку, чтобы мамка не вошла.
— А зачем нам, чтобы мамка не вошла?
— Ну, не мамка. Просто интересно же. Фокус с исчезновением. Был предмет — и нет предмета. Мы бы стали знаменитыми фокусниками.
Ленка посмотрела на брата с жалостью:
— Паш, ты в детстве с дивана не падал?
— Причём тут диван?
— Притом. Ты иногда такое говоришь, что мне страшно становится. Какая отвёртка? Какой фокус? У нас тут лимонад из куркумы, а ты про исчезновение предметов!
— Ну и что? Зато весело.
— Весело тебе будет, когда папка вернётся и увидит, что мы зажигалку взяли.
Вот тут Пашка осёкся. Зажигалка. Отцовская зажигалка с гравировкой «За доблестный труд», которая лежала в кармане куртки и которую Пашка, честно говоря, успел прихватить ещё утром, когда отец оставил куртку в прихожей. Он не хотел ничего плохого, просто хотел посмотреть, как она работает. Но после истории с утюгом и лимонадом он про неё забыл, и теперь она лежала в его кармане, тёплая от тела и, возможно, уже готовая к новым подвигам.
— Ты не бойся, — Пашка достал зажигалку и покрутил в руках. — Мы с ней аккуратно. Просто проверим и положим на место.
— А вдруг она взорвётся?
— Зажигалки не взрываются. Они только зажигаются. Смотри.
И Пашка, желая показать сестре, что бояться нечего, нажал на кнопку. Но то ли руки у него дрожали, то ли зажигалка была какая-то нервная, но пламя вырвалось не маленькое, как у отца, а огромное, как из газовой горелки. Оно лизнуло рукав Пашкиной рубашки, и рубашка начала плавиться и вонять так, что у Ленки слёзы на глаза навернулись.
— Горишь! — заорала она, хватая со стола первую попавшуюся ёмкость.
Емкостью оказался тот самый стакан с «лимонадом», в котором всё ещё бурлила жуткая смесь. Ленка, не думая, выплеснула содержимое прямо на брата, и Пашка, окаченный липкой, вонючей, жёлтой жидкостью замер.
— Ты что сделала?! — заорал он, когда дар речи вернулся.
— Я тебя спасла! Ты горел!
— Я не горел! Я просто смотрел! А ты меня облила этой гадостью! Я теперь весь жёлтый, как лимон!
— Зато живой!
— Я и до этого был живой!
— Ну не знаю. У тебя рукав дымился!
Дым, кстати, действительно был. Рубашка Пашки дымилась, но не горела открытым пламенем, а просто тлела, издавая запах, похожий на запах горелого пластика. Пашка, осознав, что он всё-таки немного обгорел, начал стаскивать рубашку, но она прилипла к коже, и он зашипел от боли.
— Ленка, я тебя прибью, — прошептал он, глядя на сестру.
— Паш, я не хотела. Я правда думала, что ты загорелся. А тут этот лимонад… я схватила первое, что попалось.
— Это не лимонад, это отрава. И теперь я весь в этой отраве. И рукав дымится. И пахнет, как палёная кошка.
— Зато кот наш не пострадал, — попыталась пошутить Лена, но, увидев лицо брата, осеклась.
Кот Кузя, кстати, всё это время сидел в дверях и наблюдал за происходящим с видом старого профессора, который уже ничему не удивляется. Когда Пашка начал стаскивать рубашку, кот лениво зевнул, обнажив жёлтые клыки, и ушёл в комнату, махнув хвостом так, будто хотел сказать: «Ну и цирк вы тут устроили. Я, пожалуй, пойду посплю, а то у меня от ваших экспериментов шерсть дыбом».
Пашка, оставшись в майке, осмотрел рубашку. Рукав был безнадёжно испорчен — оплавлен, с дырой размером с кулак, и к тому же весь в жёлтых разводах от куркумы. Пашка, глядя на неё, чувствовал, как внутри нарастает паника.
— Это конец, — сказал он тихо. — Просто конец. Мне конец, тебе конец, всем конец. Папка вернётся, увидит рубашку, увидит кухню, увидит всё, и нам конец.
— Может, скажем, что рубашку сожгла тётя Рая? — предложила Ленка.
— Чем сожгла? Взглядом?
— Ну, она же курит. Может, у неё спичка упала.
— Она в своей квартире курит. Как её спичка могла упасть на мою рубашку, если я в своей квартире был?
— Ну, не знаю. Может, через балкон залетела.
— Ленка, между нашими балконами полтора метра. И то, это если по диагонали. Не залетит.
— А если ветром?
— Каким ветром? На улице штиль. Вон, даже листья на деревьях не шевелятся.
— Ну, а если бы шевелились?
— Тогда бы спичка тем более не залетела, потому что её бы ветром сдуло в другую сторону.
Лена замолчала, переваривая услышанное. Пашка, у которого уже начала болеть голова от всех этих бед, сел на табуретку и уставился в одну точку. В кухне стоял запах горелой синтетики, уксуса, куркумы и клубничного варенья, и всё вместе это создавало такую атмосферу, что хотелось немедленно открыть все окна.
— Паш, а давай просто расскажем всё как было, — тихо сказала Ленка. — Ну, может, не совсем всё. Но про рубашку расскажем. И про варенье. И про лимонад.
— А про зажигалку?
— И про зажигалку. Всё равно же узнают.
— Узнают. Но если мы расскажем сами, будет легче. Так дед Матвей говорит. Он говорил, что лучше самому признаться, чем ждать, пока тебя поймают. Потому что когда сам признаёшься ты честный, а когда тебя ловят ты дурак.
— А если нас поймают после того, как мы признаемся?
— Тогда мы будем честные дураки.
Пашка задумался. В словах сестры была логика, хотя и очень детская. Но другого выхода он не видел. Прятать улики было бессмысленно — кухня, как ни убирай, всё равно выглядела так, будто по ней прошёлся небольшой ураган. Рубашка была испорчена безвозвратно. Зажигалка, если её вернуть на место, рано или поздно выдаст себя, потому что Пашка, кажется, подкрутил регулятор пламени и не запомнил, как было. А варенье… варенье было самой большой проблемой, потому что мать это варенье любила, и когда она узнает, что её любимая банка, та самая, с клубникой, собранной на даче, разбита, а остатки размазаны по потолку — о, тут никакое чистосердечное признание не поможет.
— Ладно, — вздохнул Пашка. — Будем признаваться. Но только когда папка вернётся. А до этого — давай хотя бы приберёмся как следует, чтобы не так страшно было.
— А потолок? — Ленка подняла глаза. Пятно от варенья всё ещё красовалось на побелке, как боевой орден. — Как его мыть?
— Шваброй, — Пашка снова взял швабру. — Я буду держать, а ты смотреть, чтобы я не упал.
И он начал тереть потолок с таким усердием, что побелка посыпалась вниз, как снег. Ленка, которая стояла рядом с поднятым лицом, получила порцию белой пыли прямо в глаза и закашлялась. Но Пашка, увлёкшись, не заметил и продолжал орудовать шваброй, и вскоре всё вокруг было покрыто тонким слоем белого налёта — стол, табуретки, пол, кот, который как раз вышел из комнаты, чтобы проверить, не закончился ли цирк.
Кузя, ставший из рыжего котом-альбиносом, постоял секунду, осознал масштаб трагедии и начал вылизываться, но побелка была невкусной, и кот, фыркнув, удалился под диван, оставив на полу цепочку белых следов.
— Пашка! — заорала Ленка, отплёвываясь от побелки. — Ты меня всю обсыпал!
— Извини, — Пашка опустил швабру и огляделся. — Кажется, стало хуже, чем было.
— Кажется?! Ты посмотри на пол! Мы же только что его мыли!
— Ну, помоем ещё раз. Подумаешь.
— Помоем. А потолок? Теперь на нём вместо варенья лысина. Мамка сразу заметит.
Действительно, на потолке теперь красовалось большое белое пятно, которое отличалось по цвету от остальной побелки, как свежая заплатка на старых штанах. Ленка смотрела на это пятно, и ей хотелось плакать.
— Всё, — сказала она, садясь на пол. — Я больше ничего не делаю. Пусть приходят родители, пусть наказывают, пусть сдают нас в детдом. Я устала.
Пашка, который тоже был на пределе, сел рядом. Так они и сидели вдвоём посреди разгромленной кухни, перемазанные с ног до головы, уставшие, голодные и подавленные. Вокруг них царил хаос, и даже солнце, заглядывавшее в окно, казалось, светило как-то осуждающе.
— Знаешь, — тихо сказал Пашка, — у нас, наверное, не получится стать великими учёными.
— Почему? — Ленка подняла заплаканное лицо.
— Потому что великие учёные, прежде чем что-то взорвать или поджечь, записывают всё в тетрадочку. А мы с тобой даже не записали, сколько соды сыпали. Так что, если завтра нас спросят, как мы делали лимонад, мы не сможем воспроизвести эксперимент.
— И слава Богу, что не сможем.
Они замолчали. В тишине было слышно, как где-то в комнате Кузя чихает от побелки, как за окном чирикают воробьи и как вдалеке, наверное, на соседней улице, кто-то включил магнитофон и пел Муслим Магомаев о море. Ленка, которая очень любила эту песню, начала тихо подпевать, но Пашка на неё шикнул.
— Не пой. Не до песен.
— А что, если я пою, то легче становится.
— Пой тогда тихо. А то тётя Рая опять припрётся.
И Ленка запела тихо, почти шёпотом, а Пашка, сам того не замечая, начал подтягивать. И так они сидели на полу разрушенной кухни и пели про море, и про то, что жизнь — она, в общем-то, ничего, если не считать мелких неприятностей вроде сгоревшей рубашки, разбитого варенья и пятна на потолке.
А потом в замке повернулся ключ.
Первой в квартиру вошла мама. Она была уставшая, но довольная, потому что на курсах кройки и шитья им показали, как правильно снимать мерки, и она наконец-то поняла, почему у неё раньше не получались рукава. В руках у неё был пакет с отрезами ткани, который она держала бережно, как ребёнка. За ней вошёл отец, который, как ни странно, вернулся с рыбалки раньше обычного, потому что клёва не было, зато пошел дождь, который промочил его до нитки, и теперь он мечтал только о горячем чае и сухой одежде.
— Мы дома! — крикнула мать, ставя пакет на пол. — Дети, вы где?
Из кухни донеслось невнятное мычание, которое могло означать что угодно — от «мы тут, приходите скорее» до «не входите, здесь опасно». Родители переглянулись.
— Что-то мне это не нравится, — сказал отец, принюхиваясь. — Пахнет странно. Ты не чувствуешь?
— Чувствую, — мать нахмурилась. — Похоже на уксус. И ещё на что-то горелое.
— И на побелку.
Они заглянули в кухню, и в кухне наконец-то стало тихо. Даже Кузя, который до этого сопел под диваном, перестал сопеть.
— Дети, — сказала мать голосом, от которого у Пашки и Ленки мурашки побежали по спинам, — что это?
«Это» было трудно описать словами. «Это» было результатом четырёхчасовой свободы, безграничного энтузиазма и полного отсутствия чувства самосохранения. Кухня выглядела как декорация к фильму о вторжении инопланетян: белые разводы побелки на полу, жёлтые пятна от куркумы на столе, липкие следы на холодильнике, кастрюли, сваленные в углу, дуршлаг, висящий на дверной ручке, и гордое пятно на потолке, которое теперь, после всех стараний, напоминало не то карту Австралии, не то профиль неизвестного человека.
— Мы всё объясним, — начал Пашка, вставая с пола и отряхиваясь. — Это не то, что вы подумали.
— А что мы подумали? — отец скрестил руки на груди, и это было плохим знаком.
— Ну, вы подумали, что мы тут безобразничали, а мы на самом деле делали науку.
— Какую науку? — мать подошла ближе, и её лицо было прекрасным и страшным одновременно, как у богини возмездия.
— Разную. Мы проверяли утюг, делали лимонад, пытались рисовать расплавленным воском, а потом смотрели, как работает папина зажигалка.
— Папина зажигалка, — повторил отец. — Та самая, с гравировкой «За доблестный труд». Та самая, которую я получил от директора завода. Та самая, которую я берегу как зеницу ока.
— Она не сломалась, — быстро сказал Пашка. — Она просто немного подплавила мою рубашку.
— Рубашку?!! Новую рубашку, которую мы покупали к школе?
— Но она ведь всё равно была немного великовата, правда?
— Она была тебе в самый раз! — мать начала заводиться. — Мы три часа выбирали её в универмаге! Ты мерил её четыре раза, пока не нашёл ту, которая сидит идеально!
— Ну, теперь она сидит ещё идеальнее. У неё появилась вентиляция.
Отец, который всё это время молчал, вдруг начал смеяться. Не громко, а как-то сдавленно, будто боялся, что если засмеётся в полную силу, то не сможет остановиться. Мать посмотрела на него с ужасом.
— Ваня, ты чего?
— Ничего, — отец вытер выступившие слёзы. — Просто представил: сижу я на рыбалке, дождь, ни одной поклёвки, а в это время мои дети жгут рубашки, взрывают лимонад и разрисовывают потолок вареньем. И знаешь, что самое смешное?
— Что? — мать всё ещё не понимала.
— Что я в детстве делал то же самое. Только у меня не было зажигалки. У меня были спички. И я однажды поджёг занавеску. Мать меня потом так отлупила, что я неделю спал на животе.
— И что? — Лена подняла голову.
— И ничего. Выжил. Вы же тоже выживете. Но завтра, — отец снова стал серьёзным, — завтра мы пойдём во двор, и я покажу вам, как правильно обращаться с зажигалкой. А сегодня вы будете убирать кухню. Всю. От потолка до пола. Будете мыть зубной щёткой.
— А можно не щёткой? — робко спросила Ленка.
— Можно. Можно языком. Выбирайте.
Дети выбрали щётку.
Когда солнце окончательно село, и на кухне зажгли свет, вся семья, кроме Кузи, который так и не вышел из-под дивана, сидела за столом и пила чай. Кухня была почти чистой, если не считать пятна на потолке, которое решили закрасить в выходные, и лёгкого запаха уксуса, который, по словам матери, выветрится через пару дней. Паша и Лена, уставшие, но счастливые от того, что гроза миновала, уплетали бутерброды с колбасой и тайком поглядывали на отца, который, казалось, уже не злился.
— Пап, — тихо позвал Пашка.
— Чего?
— А ты правда в детстве занавеску поджёг?
— Правда. И не только занавеску. Я ещё однажды чуть не спалил голубятню соседскую, когда решил посмотреть, как голуби реагируют на дым.
— И что они?
— Они улетели. Надолго. А сосед дядь Коля бегал за мной с оглоблей. Но не догнал.
— А дед Матвей тебя наказал?
— Наказал. Но потом научил меня разводить костёр. Настоящий, с правильной закладкой дров, с поддувом, с растопкой. И сказал, что огонь не игрушка, а инструмент. И что если я хочу играть с огнём, то сначала пусть научусь им пользоваться.
— А ты научился?
— Научился. И вас научу. Только не сегодня. Сегодня я хочу спать.
— А завтра?
— Завтра обязательно. Завтра мы с вами устроим настоящий урок. Без лимонада и без варенья. Только огонь, вода и немного здравого смысла.
— Здравого смысла у нас мало, — честно сказала Ленка.
— Значит, будем добывать. Где-нибудь в сарае завалялся. У деда Матвея всегда был запас.
И все засмеялись, даже мать, которая всё ещё не до конца отошла от потрясения, но уже начала подозревать, что эта история войдёт в семейные анналы и будет пересказываться на каждом празднике, как пример того, что бывает, когда дети остаются одни.
А Кузя, услышав смех, наконец-то вылез из-под дивана, отряхнулся от побелки, чихнул и направился к своей миске, всем своим видом показывая, что он, в отличие от некоторых, весь день вёл себя образцово и заслуживает двойную порцию.
— Кот-то у нас белый стал, — заметил отец, глядя на Кузю. — Раньше вроде рыжий был.
— Это побелка, — пояснил Паша. — Он попал под раздачу.
— Ну, с кем поведёшься, как говорится, — мать покачала головой. — От ваших экспериментов даже кот поседел.
— Ничего, — отец потрепал Кузю по голове, подняв облачко белой пыли. — Зато теперь он выглядит как учёный. Седой, солидный, с жизненным опытом. Может, он теперь будет вести у вас уроки техники безопасности.
— Мяу, — сказал Кузя, что, вероятно, означало согласие.
И, хотя за окном уже была ночь, а завтрашний день обещал быть не менее насыщенным, чем сегодняшний, в квартире Курочкиных наконец-то воцарился мир.
А на балконе, за закрытой дверью, валялся обгоревший сапог.
Но это уже совсем другая история, которая начнётся с того, что отец выйдет на балкон, увидит лужу застывшей резины и спросит: «А это что, тоже наука?»
И дети, переглянувшись, хором ответят: «Это химия. Мы изучали свойства резины при высоких температурах».
И отец, вздохнув, скажет: «Ну, тогда вы точно станете великими учёными. Или великими поджигателями. Одно из двух».
Но это будет завтра. А сегодня чай и тихая радость от того, что все живы, здоровы и даже почти не пострадали.
