Андрей проснулся оттого, что солнечный зайчик, пробравшись сквозь неплотно задернутые шторы, устроился у него на щеке. Он был теплый, щекотный. Андрей поморщился, попытался смахнуть назойливое пятно света ладонью, но зайчик ловко перепрыгнул на веко, заставив зажмуриться еще сильнее.
— Ну ба-а, — пробормотал он в подушку, хотя отлично знал, что бабушка его не слышит. Не в том смысле, что глухая, хотя и это появилось с годами, а в том смысле, что все его «ба-а», «ну сколько можно» и «я не хочу» разбиваются о ее непоколебимую, как скала, уверенность в том, что завтрак должен быть горячим, носки колючими, а внук сытым и довольным.
Андрею было двенадцать. Целых двенадцать лет, почти взрослый мужик. Он мог бы сам сходить в магазин, сам разогреть себе еду, сам решить, что ему надеть. Но бабушка, маленькая, сухонькая, с пучком седых волос на затылке, который она каждое утро закалывала тремя разными шпильками, считала иначе. Она считала, что без ее контроля Андрей непременно умрет с голоду, замерзнет на первой же прогулке и вообще пропадет.
— Вставай, соня, — раздался ее голос из-за двери. — Завтрак стынет. И у меня для тебя кое-что есть.
Вот это «кое-что» и было главным двигателем всего утра. Андрей резко сел на кровати. Сон как рукой сняло. Он знал, что это за «кое-что». Он ждал этого с того самого момента, как бабушка, шурша пакетами, вернулась вчера с рынка. Он слышал, как она гремела кастрюлями на кухне, как что-то переливала, как напевала себе под нос любимую песню про «Оренбургский пуховый платок». Но не подал виду, что ему интересно. Он был уже взрослый, двенадцатилетний, и не пристало ему скакать вокруг бабушки, как маленькому, выпрашивая гостинец.
Он неторопливо спустил ноги с кровати, нашарил тапки, зевнул для убедительности. По дороге в ванную прошел мимо кухни, стараясь не коситься на стол, но краем глаза все же уловил целлофановый шуршащий сверток на белой клеенке в красный горошек.
В ванной он чистил зубы дольше обычного, прислушиваясь к звукам на кухне. Бабушка жарила гренки. Запах подгоревшего хлеба и яйца пополз по квартире. Андрей поморщился. Он ненавидел гренки. Ну вот честно. Все нормальные бабушки пекут блины, оладьи, пироги. А его бабушка, как назло, каждое утро жарила эти гренки, утверждая, что они «полезные» и «для мозгов». В двенадцать лет Андрей был уверен, что его мозгу от них только хуже.
Он вышел из ванной, прошлепал на кухню. Бабушка, одетая в свой неизменный халат в мелкий цветочек, стояла у плиты. Ее чуть сгорбленная спина была напряжена. Она ловко поддевала лопаткой золотистые ломтики хлеба и перекладывала их на тарелку.
— Садись, Андрюш, — сказала она, не оборачиваясь.
Андрей сел, взял вилку, потрогал гренок. Тот был твердый, как сухарь.
— Ба, а можно я просто чай с бутербродом?
— Нельзя, — отрезала бабушка, ставя перед ним тарелку. — Гренки полезные. Витамины там, микроэлементы. Для роста.
— В гренках нет витаминов, — буркнул Андрей. — Их убили при жарке.
— Не умничай. Ешь давай. А то зайчик не дождется.
Вот оно. Магическое слово. Андрей наколол гренок на вилку и начал жевать. Вкус был как у жареного картона, но он терпел, потому что знал, что будет дальше. Он быстро проглотил один кусок, запил чаем, второй проглотил еще быстрее, третий просто засунул в рот целиком, рискуя подавиться.
— Куда торопишься? — бабушка покачала головой, но глаза ее уже светились. Она села напротив, подперев щеку рукой. — Ты хоть вкус-то почувствовал?
— Очень вкусно, — соврал Андрей. — Спасибо.
Бабушка улыбнулась. Она знала, что он врет, но ей было приятно. Она многого не замечала, но его вранье про еду видела насквозь. И все равно улыбалась.
— Ну, раз такой вежливый стал, — она потянулась к заветному свертку, — тогда вот. Держи.
Она развернула пакет. Внутри была картонная коробочка, перевязанная тонкой бечевкой. Такие продавались в «Кулинарии» на углу рынка. В них упаковывали пирожные. Не простые, а «корзиночки» с кремом и ягодами. Или эклеры. Или трубочки с белковым кремом.
Сердце Андрея екнуло. Он обожал «корзиночки». Особенно те, где внизу было повидло, а сверху огромная шапка из масляного крема, присыпанная разноцветной карамельной крошкой.
— Это тебе, — сказала бабушка, пододвигая коробочку. — Зайчик передал.
Вот так всегда. Не «купила», не «принесла», не «угостила». А «зайчик передал».
— А почему зайчик сам не зашел? — спросил Андрей, хотя вопрос был дежурным.
— Зайчик дикий, людей стесняется, — бабушка погладила его по голове. Ее рука, сухая и теплая, пахла хозяйственным мылом. — Он тебя очень любит, потому и передает.
— А за что он меня любит?
— Как это за что? — бабушка удивилась. — Просто так. Потому что ты мой внук. А он мой друг.
— А разве у бабушек бывают друзья-зайчики? — Андрей усмехнулся, но без насмешки. Ему нравилась эта игра.
— Конечно, бывают, — бабушка развела руками. — Вот я с ним на рынке у ворот и встречаюсь. Он там всегда сидит, под кустом сирени. Серенький, ушки длинные. Носиком шевелит. Я ему говорю: «Ну что, косой, что для Андрюшки припас?». А он мне в ответ морковкой машет. А я ему: «Не-е-т, ему сладенького хочется». Вот он и бегает по кустам, ищет, где что повкуснее.
Андрей слушал эту историю в сотый раз и улыбался. Он понимал, что это сказка, но сказка, в которую хотелось верить. В двенадцать лет уже не верят в зайчиков, но в бабушкины глаза, которые светятся добротой, веришь. И в гостинцы, которые она достает из хозяйственной сумки, тоже веришь.
— Спасибо, ба, — сказал он и чмокнул ее в щеку.
Щека была мягкая, как персик.
— Ешь, ешь, — замахала руками бабушка. — Только не спеши. А то заболит живот.
Андрей развязал бечевку. Открыл коробочку. Внутри лежала «корзиночка». Кремовая шапка была настолько высокой, что почти касалась крышки. Ягодки малины, вдавленные в крем, блестели как маленькие рубины. Он откусил. Это был вкус детства. Вкус беззаботности. Вкус абсолютного счастья.
— Бабушка, а ты сама-то ела? — вдруг спохватился он.
— Ела, ела, — отмахнулась бабушка. — Мне зайчик морковку передал. Я ее погрызла.
— Врешь ты все, — Андрей покачал головой. — Морковку она погрызла.
— А вот и не вру! — возмутилась бабушка, но глаза ее смеялись. — Хочешь, покажу, где она? В холодильнике лежит. Зайчик для меня из лесу принес.
— Из лесу? — Андрей сделал большие глаза. — Ты же на рынок ходила.
— Рынок почти лес, — не сдавалась бабушка. — За ним роща начинается. Вот оттуда зайчик и бежит.
— Логика у тебя, бабуль, железная, — рассмеялся Андрей, откусывая еще кусок.
Они сидели на кухне, залитой утренним солнцем. Бабушка рассказывала про зайчика, про то, как он сегодня утром попал под дождик и весь промок, но все равно ждал ее. Андрей жевал пирожное и слушал. Ему было хорошо. Тепло. Спокойно. Казалось, так будет всегда. Он уже давно не помнил своих родителей, которые разбились на машине, когда ему было всего три года. У него была только бабушка.
Время пролетело стремительно. Двенадцать лет превратились в шестнадцать, шестнадцать в двадцать, двадцать в двадцать пять. Андрей вырос, возмужал, раздался в плечах. Окончил школу, потом институт, устроился на работу. Сначала на маленькую фирму, потом, набравшись опыта, в крупную компанию. Он стал много работать, много ездить в командировки.
Бабушка постарела. Ее спина согнулась еще больше, волосы стали совсем белыми, как снег. Она уже не так быстро передвигалась по квартире, все чаще присаживалась отдохнуть. Но каждое утро, когда Андрей еще жил с ней, она продолжала вставать рано и жарить эти чертовы гренки.
Потом Андрей съехал. Купил себе маленькую квартиру. Он приезжал к бабушке по выходным. Сначала каждые выходные, потом раз в месяц. Он оправдывал себя тем, что устает на работе, что нужно решать свои проблемы, что он устает в пробках, что звонки тоже общение.
А бабушка ждала. Она всегда ждала. Каждый его приезд был для нее праздником. Она снова суетилась, снова что-то жарила, парила. И снова, как в детстве, на столе появлялась та самая коробочка с «корзиночкой». И она снова говорила:
— А это тебе зайчик передал.
Только теперь Андрей не спрашивал, почему зайчик не зашел. Он просто улыбался, обнимал бабушку, ставшую совсем маленькой и хрупкой, как осенний лист, и говорил:
— Спасибо, ба. Но не надо было. Я на диете.
— Да брось ты, — отмахивалась бабушка. — Диета — это ерунда. Одни кости да кожа. Тебе сил набираться надо, а не худеть.
И он ел, чтобы не обижать. Пирожное казалось уже не таким вкусным, как в детстве. Может, «Кулинария» стала хуже делать, а может, рецепторы притупились. Но он ел и улыбался.
А потом случилось то, что случилось. Позвонила соседка. Сказала, что бабушке стало плохо. Что она упала на кухне. Инсульт.
Андрей примчался в больницу. Белые стены, строгие лица врачей. Бабушка лежала на койке, бледная, маленькая, беспомощная. Правую половину ее тела парализовало. Она не могла говорить, только мычала, пытаясь что-то сказать. Левая, еще живая рука, дергалась, хватая простыню.
Андрей смотрел на нее и не мог сдержать слез. Он вспоминал, как эта рука гладила его по голове, как варила ему каши, как закалывала непослушный пучок волос шпильками. А теперь она, дрожа, искала его руку.
Он взял ее ладонь, прижал к своей щеке. Она была холодная, но знакомая. Родная.
— Бабушка, — прошептал он, глотая слезы. — Ну ты чего? Давай, поправляйся.
Она смотрела на него. В ее выцветших, голубых, как у младенца, глазах стояла такая мука, такая любовь, такое отчаяние, что у Андрея защемило сердце.
Врачи сказали, что ей нужен постоянный уход. Что в ее возрасте восстановление процесс долгий, а может, и невозможный. Что шансы, что она снова встанет на ноги, ничтожно малы.
Андрей слушал и не верил. Он не мог поверить, что его сильная, вездесущая бабушка, которая в одиночку поднимала его, которая таскала с рынка тяжеленные сумки, теперь лежит, прикованная к постели.
Он забрал бабушку к себе. Продал свою однушку, добавил денег, взял ипотеку и купил двушку в доме с лифтом и пандусами. Нанял сиделку, но сам тоже старался проводить с бабушкой как можно больше времени. Он кормил ее с ложечки, читал книжки, разговаривал. Бабушка слушала. Она не могла ответить, но ее глаза жили. Они реагировали на его голос, на его прикосновения. Иногда ей удавалось издать какой-то звук, похожий на «да» или «нет». Иногда она улыбалась. И эта улыбка была для Андрея дороже любых премий и достижений.
Он разрывался между работой и домом. Стал плохо спать, похудел, осунулся. Сиделка приходила только на день, а ночью нужно было быть с бабушкой. Она могла проснуться, попросить пить, ей могло стать плохо. Андрей вставал по несколько раз за ночь, подходил к ее кровати, поправлял одеяло, смачивал губы водой.
Он чувствовал себя белкой в колесе. Иногда, когда уставал особенно сильно, в его душу закрадывалось раздражение. Он корил себя за это, но ничего не мог поделать. Ему казалось, что жизнь проходит мимо. Но потом он смотрел на ее лицо, такое родное, такое беспомощное, и раздражение сменялось стыдом и щемящей жалостью.
Однажды, в особенно тяжелый день, когда Андрей пришел с работы измотанный, а бабушка, похоже, не могла уснуть уже которую ночь, он сел рядом с ней на кровать. В комнате было темно, горел только ночник-светлячок.
— Ну что, бабуль, — тихо сказал он, — как ты?
Бабушка промычала что-то невнятное. Ее левая рука, лежащая поверх одеяла, слегка дернулась.
Андрей взял ее за руку. Она была тонкая, почти прозрачная. Кожа да кости.
— Помнишь, ты мне рассказывала про зайчика? — вдруг спросил он.
Бабушка перестала мычать. Ее глаза, смотревшие в потолок, медленно перевели взгляд на него.
— Ну, который мне на рынке сладости передавал. «Корзиночки» эти. Эклеры. Трубочки.
Она смотрела на него, и в ее глазах что-то мелькнуло. Что-то похожее на улыбку. Она едва заметно кивнула. Один раз. Слабо-слабо.
— Помнишь, значит, — Андрей улыбнулся. — А я, знаешь, только сейчас понял, почему ты это делала.
Бабушка продолжала смотреть.
— Потому что ты не могла просто так взять и дать мне сладкое. Тебе нужно было, чтобы это была не ты, а зайчик. Какой-то волшебный посредник. Чтобы было вкуснее. Да?
Она снова едва заметно кивнула. Из уголка ее глаза выкатилась слеза и скатилась по виску в подушку.
— Дурочка ты моя, — прошептал Андрей, сжимая ее руку.
Он лег рядом с ней, прямо поверх одеяла, положил голову ей на грудь. Такое маленькое, хрупкое тельце. Он услышал, как бьется ее сердце. Тихо, неровно, но бьется.
— Я все равно всегда знал, что это ты, — тихо говорил он. — Я маленький был, но не настолько. Просто мне нравилась эта игра. Нравилось, что есть какой-то зайчик, который обо мне заботится. Но зайчик это ты. Всегда была ты.
Бабушка лежала неподвижно. Только сердце под его щекой стучало чуть быстрее.
— Ничего, бабуль, — продолжал он. — Я теперь буду твоим зайчиком. Буду приносить тебе вкусняшки и говорить, что от зайчика. Чтобы тебе было не так грустно.
С того дня Андрей стал ходить на рынок. Каждое воскресенье, если не было срочных дел, он вставал пораньше, натягивал куртку и ехал на другой конец города, к тому самому старому рынку, где бабушка покупала свои волшебные «корзиночки». «Кулинария» на углу, к счастью, все еще работала. Там все так же пахло ванилью и жженым сахаром, и все так же продавали те самые пирожные в картонных коробочках, перевязанных бечевкой.
В первый же его визит за прилавком стояла она. Девушка лет двадцати пяти, с русыми волосами, убранными под белую косынку, и серыми, внимательными глазами. На бейджике было написано «Алена».
— Здравствуйте, — сказала она, и голос у нее был мягкий, с легкой хрипотцой. — Что желаете?
Андрей на мгновение растерялся. Он ожидал увидеть кого угодно, но не эту девушку.
— Мне… «Корзиночку», — выдавил он. — И еще эклер. И трубочку.
— С белковым кремом? — уточнила Алена.
— Да, — кивнул Андрей. — И с заварным тоже. Две.
Она ловко, не глядя, укладывала пирожные в коробку. Руки у нее были красивые, с тонкими пальцами и коротко подстриженными ногтями.
— Для родного человека? — вдруг спросила она, не поднимая глаз.
Андрей опешил.
— Откуда вы знаете?
— Вы так нежно про них спрашиваете, — она наконец подняла глаза и улыбнулась.
Андрей не нашелся что ответить. Он расплатился, взял коробку и вышел. Всю дорогу домой он думал об этой улыбке. Она была какая-то… настоящая.
С тех пор он стал приходить в «Кулинарию» каждое воскресенье. Алена неизменно стояла за прилавком. Они перекидывались парой фраз, не больше. Но Андрей ловил себя на том, что ждет этих коротких разговоров. Ему нравилось, как она поправляет выбившуюся из-под косынки прядку, как хмурится, когда кто-то из покупателей начинает капризничать, как улыбается ему.
Однажды, когда он пришел в будний день, Алена спросила:
— Вы же всегда по воскресеньям к нам ходите. Кому все-таки покупаете?
— Бабушке, — ответил Андрей. — Она у меня лежачая после инсульта. Очень любит ваши пирожные.
— Понятно, — Алена кивнула. — А вы ей их прямо в кровать приносите?
— Ну, не то чтобы прямо в кровать, — Андрей улыбнулся. — Скорее, к кровати.
Алена рассмеялась. Смех у нее был звонкий, как колокольчик.
— Вы хороший внук, — сказала она. — Моя бабушка тоже болела. Я знаю, каково это.
— А где она сейчас? — осторожно спросил Андрей.
— Умерла два года назад, — просто ответила Алена. — Я за ней ухаживала. Это тяжело.
— Мне очень жаль, — сказал Андрей.
— Спасибо, — Алена кивнула. — Но я рада, что была рядом. Это важно.
Они посмотрели друг на друга. В этот момент между ними что-то произошло. Что-то едва уловимое, но несомненное. Андрей почувствовал, как теплеет в груди.
Прошло еще несколько недель. Андрей стал замечать, что Алена откладывает для него самые красивые пирожные. Что она упаковывает их особенно тщательно. Что ее улыбка, когда он входит, становится чуть шире. Однажды он не выдержал.
— Алена, — сказал он, когда она протянула ему коробку, — а вы не могли бы… выпить со мной кофе? Как-нибудь.
Она замерла. Потом медленно поставила коробку на прилавок.
— Вы серьезно? — спросила она.
— Вполне, — ответил Андрей, чувствуя, как колотится сердце.
— А как же бабушка? — лукаво прищурилась Алена.
— А бабушка будет только рада, — улыбнулся Андрей. — Она все время говорит, что я слишком много работаю и совсем не отдыхаю.
— Ну, раз бабушка будет рада, — Алена снова улыбнулась. — Тогда я согласна. Только не в воскресенье. У меня в воскресенье смена до вечера.
— Давайте в субботу? — предложил Андрей.
— Давайте, — кивнула она.
В субботу они встретились в маленькой кофейне недалеко от рынка. Андрей пришел раньше, сел за столик у окна. Волновался, как мальчишка перед первым свиданием. Алена опоздала на пять минут, влетела раскрасневшаяся, извинилась за опоздание.
— У вас волосы растрепались, — улыбнулся Андрей.
— А вы совсем не умеете делать комплименты, — парировала Алена, усаживаясь.
Они заказали кофе и пирожные. И проговорили три часа. О себе, о жизни, о работе, о бабушках. Андрей рассказал про зайчика. Алена слушала, и в ее глазах стояли слезы.
— Какая у вас бабушка, — тихо сказала она. — Уникальная.
— Знаю, — кивнул Андрей. — Она у меня лучшая.
— А зайчик — это так трогательно, — продолжала Алена. — Я бы хотела, чтобы мне кто-нибудь передавал от зайчика.
— Может, и будет, — Андрей посмотрел ей в глаза. — Кто знает.
Она смутилась и опустила взгляд.
После этой встречи они стали встречаться регулярно. Алена приходила в гости к Андрею, познакомилась с бабушкой. Она оказалась простой, душевной девушкой. Помогала ухаживать за бабушкой, когда у Андрея были срочные дела. Готовила ей особое пюре, которое бабушка ела с большим аппетитом, чем обычно.
Прошло время. Бабушка, благодаря невероятной воле к жизни, заботе Андрея и Алены, а также, возможно, тому самому зайчику, начала восстанавливаться. Она уже могла сидеть без посторонней помощи, держать ложку, есть самостоятельно. Она даже начала говорить. Сначала отдельные слова, потом короткие фразы. И однажды, когда Андрей пришел с работы, он почувствовал из прихожей тот самый, неповторимый аромат. Аромат детства. Аромат бабушкиных гренок.
Он прошел на кухню. Бабушка стояла у плиты, опираясь на ходунки. Алена была рядом, поддерживала ее под локоть.
— Вы с ума сошли, — выдохнул Андрей. — Что здесь происходит?
— Не волнуйся, — улыбнулась Алена. — Она очень просила. Я ей помогла.
— Ты с ума сошла, — повторил Андрей, глядя на бабушку. — Тебе нельзя у плиты.
— Мне можно все, — ответила бабушка. — У тебя скоро день рождения.
— Ну и что?
— Как это что? — она обернулась. — Нужно же подготовиться.
Андрей подошел, обнял ее сзади.
— Ты лучше отдыхай.
— Отдыхать буду на том свете, — отмахнулась она. — Садись, гренки готовы.
Он сел. Алена поставила перед ним тарелку. Гренки, как в детстве. Золотистые, хрустящие. Андрей взял вилку.
— А где же зайчик? — спросил он, улыбаясь.
Бабушка лукаво посмотрела на него.
— Принес, — сказала она. — Только он сегодня с утра был, когда тебя не было. Вот, передал.
Алена поставила перед ним коробочку с «корзиночкой». Андрей рассмеялся.
— Вы сговорились?
— Ага, — кивнула Алена. — Зайчик попросил передать тебе лично. Очень вкусная, между прочим. Я сама укладывала.
Они сидели на кухне, ели гренки и пирожные, разговаривали. Андрей смотрел на них и думал, что вот оно, счастье. Сидит напротив него, в лице двух самых родных женщин.
После ужина, когда бабушка легла спать, Андрей вышел с Аленой на балкон. Ночной город светился миллионами огней. Она стояла рядом, зябко кутаясь в кофту.
— Знаешь, — тихо сказала она, — я давно хотела тебе признаться.
— В чем? — Андрей повернулся к ней.
— Что я люблю тебя, — она посмотрела ему в глаза. — И твою бабушку. И вашего зайчика. И вообще все, что с вами связано.
Андрей взял ее за руку. Она была прохладная от вечернего воздуха.
— А я тебя, — ответил он. — Очень.
— Это хорошо, — Алена улыбнулась. — Потому что я, наверное, уже не смогу без вас.
— И не надо, — Андрей притянул ее к себе. — Оставайся.
Они стояли на балконе, обнявшись. Где-то внизу шумел город, а над ними раскинулось бескрайнее небо. Андрей посмотрел вниз. На детской площадке, освещенной фонарем, сидела кошка. Она смотрела на них, шевеля хвостом.
— Смотри, — Андрей кивнул в ее сторону. — Зайчик.
— Это кошка, — рассмеялась Алена.
— Это зайчик в шубе, — не сдавался Андрей. — Просто уши прижал.
Алена снова рассмеялась. Ее смех звенел в ночной тишине, как колокольчик.
— Ты сумасшедший, — сказала она, утыкаясь ему в плечо.
— Я в детстве верил в зайчиков, — ответил Андрей. — И, знаешь, до сих пор верю.
— И я в них верю, — прошептала Алена. — Особенно в одного.
— В какого?
— В тебя, — она подняла на него глаза. — Ты теперь мой зайчик.
Андрей поцеловал ее. Он целовал ее долго и нежно, чувствуя, как между ними разгорается то самое, настоящее, чему нет названия, но что важнее всего на свете.
Прошло еще несколько месяцев. Алена переехала к Андрею. Они вместе ухаживали за бабушкой, вместе ездили на рынок, вместе завтракали на кухне, залитой солнцем. Бабушка уже ходила с тростью, выходила на улицу. Однажды, в воскресенье, Андрей повел ее на рынок. Она шла медленно, опираясь на палочку, но шла сама.
Они подошли к «Кулинарии». За прилавком стояла Алена. Увидев бабушку, она просияла.
— Здравствуйте, Нина Петровна! — воскликнула она. — Вы пришли!
— А как же, — бабушка улыбнулась. — Нужно же посмотреть, где мой внук себе невесту нашел.
— Бабуль, — смутился Андрей, — ну что ты говоришь.
— А что я говорю? — невинно спросила бабушка. — Разве не так?
Алена рассмеялась.
— Не обращайте внимания, Нина Петровна, — сказала она. — Он у вас стеснительный.
— Знаю, — кивнула бабушка. — Весь в деда. Тот тоже все краснел.
Они купили пирожных и вышли. Бабушка сама несла коробочку, прижимая ее к груди. Она подошла к кусту сирени, который рос у входа.
— Ну что, косой, — тихо сказала она, обращаясь к кусту. — Вот и я. Ждал?
— Бабуль, — мягко сказал Андрей, — а он, наверное, на другом рынке сейчас.
— Ну и пусть, — ответила бабушка.
Андрей держал ее за руку. Где-то чирикали воробьи. И на душе у Андрея было так спокойно и тепло, как не было уже очень, очень давно.
Он знал, что будет дальше. Будут еще воскресные походы на рынок, будут гренки, будут тихие вечера на кухне. Будет жизнь. Простая, человеческая, наполненная смыслом. Жизнь, в которой есть место чуду. Чуду, имя которому — забота.
И пусть зайчик — это всего лишь выдумка, сказка. Но ведь именно из таких сказок и состоит настоящее счастье. Счастье, когда ты можешь прийти домой, обнять бабушку, поцеловать любимую и сказать:
— Ну что, девочки, что нам сегодня зайчик передал?
А они, переглянувшись, улыбнутся, и Алена достанет из шкафчика коробочку, перевязанную бечевкой, и ответит:
— А вот это он просил передать самому лучшему мужчине на свете.
И ты, взрослый, серьезный человек, снова почувствуешь себя маленьким мальчиком, который верит в чудеса. И в зайчиков. И в то, что впереди еще много-много счастливых дней.
