Пакет из супермаркета впивался тонкой пластиковой петлей прямо в указательный палец, оставляя на коже глубокий багровый след. Елена переложила тяжелую кладь из одной руки в другую, пока искала в сумочке связку ключей.
Внутри пакета лежали контейнеры с парной телятиной, побрякивала баночка маринованных каперсов и скрипела стеклянными боками тяжелая бутылка сливок повышенной жирности. Всё для того самого рагу с розмарином, которое он хвалил полтора месяца назад.
Дверь поддалась тихо, без скрипа. Вадим развалился на ее диване в выглаженных брендовых спортивных брюках из последней коллекции и с увлечением рассматривал через экран новенького флагманского смартфона характеристики очередных швейцарских часов.
— Ты представляешь, эти барыги в автосервисе замену масла и элементарную диагностику посчитали по цене какого-то космического корабля, — вместо приветствия пробурчал он, даже не подняв взгляда к вошедшей Елене. — Везде одни рвачи, на каждом шагу пытаются вытащить из кармана лишнюю копейку. На работе замкомандира опять какую-то дикую ахинею в рапорте накрутил, полдня пришлось за ним переделывать. А внизу, прямо на въезде во двор, какой-то умник на обшарпанном ведре встал на мое место, хотя прекрасно знает, что я там постоянно машину ставлю.
Елена молча повесила плащ на плечики и покосилась на принесенный им букет. Ровно три темно-бордовые розы в шуршащей прозрачной пленке. Точно такие же, как две недели назад, месяц назад и полгода назад.
— Сильно устал на службе? — она опустилась на край кресла, разглядывая его идеально выбритый затылок, свежую стрижку и блестящий кожаный ремень от элитного бренда. — Никиту сегодня к бабушке отвезла на все выходные, так что мы можем спокойненько поужинать, поболтать. Я говядину хорошую достала, сейчас замариную.
— Да уж, устанешь тут, когда кругом одна безалаберность и полное отсутствие дисциплины, — Вадим наконец отложил гаджет, сладко потянулся и размял плечи. — Я, кстати, сегодня до обеда заезжал к матери, завез паркетчикам второй аванс. Они там такую смету загнули за дубовый массив в гостиной, что у меня глаза на лоб полезли. Но для маминой памяти ничего не жалко. Сделаю все по высшему разряду, хоть и жить там никто не собирается. Главное, чтобы стоял как картинка, идеально и на века.
— Вадим, а ты сам не думал туда переехать, когда ремонт закончится? — Елена вздохнула, поймав его быстрый, настороженный взгляд. — Столько сил туда вкладываешь, каждую субботу там пропадаешь, выбираешь выключатели, сантехнику дорогостоящую…
— Зачем мне там жить? — искренне удивился он. — Это дом матери, музей ее памяти. Я туда приезжаю побыть в тишине, отдохнуть от этого сумасшедшего мира, где все от меня чего-то хотят. Врач в поликлинике сегодня опять с пеной у рта доказывал, что мне нужно обследование пройти из-за давления. А сам даже тонометр в руках держать не умеет. Кадры на службе — сплошные бездари, в магазинах продавцы хамят через один. Единственное место, где порядок — это мамин дом.
Она поднялась и прошла на кухню, чтобы разложить купленные на собственные деньги продукты. Разрезая телятину, Елена поймала себя на мысли, что за последние восемь месяцев их встреч сценарий не менялся ни на шаг. Его дорогие покупки исключительно для самого себя, бесчисленные чеки из интерьерных салонов для пустующего дома, редкие вылазки в кинотеатр на самый последний ряд и эти неизменные три розы раз в две недели. Из подарков за все это время вспоминался только флакон духов, привезенный им из командировки, да дешевый фен, который он сунул ей со словами: «На, держи, а то твой старый гудит как трактор».
— Слушай, — крикнул Вадим из комнаты, — я тут себе заказал новый спальный мешок с титановыми дугами и мембраной, вещь просто космическая. Правда, денег ушло прилично, так что с ресторанами пока повременим, ладно? Посидим дома, у тебя тут и уютнее, и готовишь ты лучше любых шеф-поваров.
Елена опустила кухонный нож на разделочную доску, слушая, как он в деталях расписывает преимущество титановых дуг перед алюминиевыми.
— Вадим, а мы так и будем всё время проводить у меня на кухне? — тихо спросила она, выходя из проема и вытирая пальцы салфеткой.
— А чем тебе не нравится моя компания у тебя дома? — он удивленно вскинул брови. — Тепло, сытно, никто не мешает. Или тебе обязательно нужно, чтобы мы по кабакам шлялись?
— Дело не в кабаках, — Елена оперлась о косяк. — Просто ты покупаешь себе куртки по цене моей месячной зарплаты, тратишь сотни тысяч на дом мамы, а ко мне приезжаешь на готовый ужин даже без пакета сока. Я не прошу меня содержать, я сама прекрасно зарабатываю и обеспечиваю своего ребенка. Но почему рядом с тобой я всё время чувствую себя какой-то удобной и абсолютно бесплатной обслуживающей станцией?
— Ого, вот это повороты, — Вадим иронично ухмыльнулся и закинул ногу на ногу. — Я тебе цветы приношу? Приношу. В кино тебя вожу? Вожу. Я мужчина состоятельный, зарабатываю честно, рисками и нервами, и имею полное право распоряжаться своими деньгами так, как считаю нужным. Ты мне пока не жена, чтобы я перед тобой за каждый чек отчитывался или наш общий бюджет планировал. Или ты намекаешь, что я обязан тебе брендовые сумки покупать, как этим губастым глупым девкам?
— Я говорю не про сумки, Вадим. Я говорю про то, что ты приезжаешь ко мне только тогда, когда Никиты нет дома. Ты выливаешь на меня кучу негатива про своих коллег, начальников, продавцов и врачей, съедаешь приготовленный мной ужин, а потом уезжаешь в свой идеальный мир, где тебе никто ничего не должен.
— Да потому что я стесняюсь чужих детей, я же тебе сто раз говорил! — он досадливо махнул рукой и отвернулся к окну. — Я военный человек, у меня жесткие рамки, я не умею сюсюкать и играть в образцового отчима. И вообще, у меня здоровье не железное, чтобы еще и детские капризы выслушивать после тяжелой службы. Ты же знала, с кем связываешься.
Елена посмотрела на три бордовые розы, одиноко стоявшие в вазе на тумбочке, и впервые за восемь месяцев отчетливо поняла, что этот человек никогда не пустит ее дальше порога своего тщательно выстроенного эгоизма.
Субботнее утро началось не с кофе, а с длинного, раздраженного монолога по громкой связи. Вадим позвонил ровно в восемь утра, когда Елена только успела поставить на плиту турку. Сантехники, по его словам, оказалась «полнейшими криворукими профанами» и посмели предложить замену импортных латунных фитингов на более доступные аналоги.
— Выходи через пятнадцать минут, — отрезал он. — Проскочим без пробок. Надо лично проконтролировать, как эти умельцы выводят трубы под гидромассажную стойку в маминой ванной. Я за эту стойку отдавал две с лишним сотни тысяч не для того, чтобы какие-то пройдохи мне там резьбу сорвали.
Елена попыталась возразить, что планировала провести выходной с сыном, но Вадим сказал:
— Наша договоренность была первой. И потом, ты же сама постоянно твердишь, что я тебя не посвящаю в свои дела и никуда не зову. Вот, поехали, своими глазами увидишь, какой грандиозный объем работ я там провожу.
На заднем сиденье его машины расположились три тяжелые коробки с итальянской дизайнерской плиткой. По самой Елене Вадим едва слользнул взглядом, даже не заметив нового светло-бежевого джемпера, который она купила себе к началу осени. Зато про свою новую демисезонную куртку из мембранной ткани специального армейского пошива он рассказывал во всех подробностях перечисляя влагозащитные свойства каждого шва и нахваливая фирменный магазин за «разумный ценник за настоящий эксклюзив».
Дом его умершей матери находился в элитном коттеджном поселке в тридцати минутах езды от города. Это было двухэтажное добротное строение из красного кирпича, окруженное высоким глухим забором. Внутри пахло шпаклевкой, свежим срезом древесины и лакокрасочными материалами.
Елена прошла за ним по гулкому коридору, где уже красовался идеально выложенный мраморный керамогранит. Каждая деталь здесь буквально кричала об огромных финансовых вливаниях: премиальные розетки с латунной окантовкой, скрытые трековые светильники на потолке, встроенная акустическая система.
— Вот здесь будет стоять мамин любимый сервант, только я его отдал на реставрацию в краснодеревную мастерскую, — с гордостью пояснил Вадим, проводя подушечками пальцев по безупречно ровной стене. — Мне мастера за зачистку и покрытие специальным маслом выкатили счет, но это же раритет, натуральный шпон пятидесятых годов! Я каждую деталь сохраняю, чтобы всё выглядело достойно.
— Вадим, но ты же сам говорил, что жить здесь не будешь, — Елена оглядела огромную, светлую гостиную, в которой гуляло эхо. — Зачем ставить гидромассажную стойку и перестилать натуральный дуб там, где помещения просто стоят закрытыми на сигнализацию? Это же миллионы рублей. Неужели не хочется вложить эти средства в реальную, сегодняшнюю жизнь? В путешествия, в будущее, в свой собственный комфорт?
— Ты ничего не понимаешь в памяти и уважении к корням, — резко перебил ее Вадим, отворачиваясь к окну и разглядывая вымощенную брусчаткой дорожку во дворе. — Мама меня воспитала, отдала мне всё, я обязан содержать ее дом в идеальном состоянии. Это мой долг. А на путешествия и так денег хватит, когда время придет. Ты лучше посмотри, какую я сюда сантехнику привез.
Он подошел к рабочим, которые в этот момент аккуратно подгоняли стыки плинтуса, и следующие сорок минут Елена слушала жесткий, въедливый допрос: почему зазор между стеной и профилем составляет полтора миллиметра вместо одного, почему не использован силикон определенного бренда и откуда на защитной пленке взялась царапина. Рабочие — взрослые, мужики в испачканных робах — лишь молча кивали, переглядываясь и стесненно переминаясь с ноги на ногу.
Обратно в город возвращались ближе к вечеру. Вадим выглядел удовлетворенным, постоянно поправлял рукава своей дорогой куртки и разглядывал свое отражение в зеркале заднего вида, пока машина стояла на светофорах.
— Ладно, раз уж день выдался продуктивный, погнали в кино, — неожиданно предложил он, сворачивая к торговому центру на окраине. — Я как раз посмотрел расписание, там крутят один боевик, пацаны на службе хвалили, сказали, спецэффекты на высоте.
Они вошли в гулкий холл кинотеатра. Вадим сразу направился к терминалу самообслуживания, ткнул пальцем в экран и выкупил два билета на самый последний ряд, в самый угол зала, туда, где билеты традиционно стоили дешевле всего.
— Нам на задних рядах удобнее будет, никто над ухом хрустеть попкорном не станет, — небрежно бросил он, убирая карту в кожаный картхолдер. — Кстати, про попкорн: ты же не хочешь эту химическую дрянь? В барах при кинотеатрах цены вообще с потолка берут, ведро кукурузы по цене килограмма хорошего мяса. В супермаркете можно было обычную воду взять, да мы что-то проскочили.
Елена промолчала. В затененном зале, пока на экране громыхали взрывы и перестрелки, Вадим сидел, полностью погрузившись в происходящее, изредка доставая телефон, чтобы проверить сообщения в рабочем чате или посмотреть обновленный курс валют. За все два часа сеанса он ни разу не повернулся к ней, не взял за руку и даже не спросил, интересно ли ей то, что происходит на экране.
Когда в зале включили свет, он суетливо поднялся, стряхивая невидимые соринки с брюк.
— Ну так себе кино, если честно, сценарий слабенький, актеры вообще не стараются, — вынося вердикт, громко произнес он на выходе из зала. — За что только такие деньги за билеты драть? В следующий раз лучше дома на планшете посмотрю, хоть звук настроить под себя можно. Ладно, я тебя до подъезда подброшу.
Елена шла рядом с ним по блестящему полу торгового центра, слушая его шаги, и явственно ощущала, как между ними растет непробиваемая стена, сложенная из его чеков, эгоизма и полного равнодушия к ее чувствам.
Воскресный вечер выходил дождливым и серым. Никита вернулся от бабушки около пяти: разложил на письменном столе школьные тетради, включил настольную лампу и принялся увлеченно собирать сложный конструктор, который подарил ему дядя на день рождения. Елена стояла у окна на кухне, наблюдая, как крупные капли сползают по стеклу, оставляя длинные мутные следы. В коридоре раздался короткий звонок, а за ним привычное щелканье замка. У Вадима давно был свой комплект ключей, он забрал «на всякий случай, чтобы у двери не торчать».
Он вошел в прихожую, неся в руках небольшой пакет из парфюмерного магазина.
— Взял себе новую туалетную воду на осень, ограниченная серия, с древесными нотами, — с порога похвастался он, доставая из пакета тяжелый граненый флакон из темного стекла. — Скидку еле выбил. Почувствуй, какой шлейф! Это тебе не дешовка из масс-маркета.
Елена наклонилась, сделала вид, что вслушивается в аромат, и попыталась улыбнуться.
— Приятный запах. Вадим, а ты видел, кто в комнате? Никита вернулся от бабушки. Пошли, я вас наконец познакомлю. Он там как раз робота собирает, ты же в механике разбираешься, вам точно будет о чем поговорить.
Вадим мгновенно изменился в лице. Выражение самоуверенного удовлетворения на его выбритом лице сменилось досадой. Он аккуратно убрал флакон обратно в коробку и спрятал пакет в карман своей мембранной куртки.
— Лен, мы же договаривались, — его голос стал подчеркнуто сухим. — Я приехал расслабиться после тяжелой недели, у меня виски ломит от этой сырости на улице. Я абсолютно не настроен сейчас на контакты с подростками. Я человек военный, у меня нет опыта общения с детьми, да и стесняюсь я всей этой домашней обстановки, ты же прекрасно знаешь. Зачем ты меня в неловкое положение ставишь?
— В неловкое положение? — Елена сделала шаг ближе к нему, понизив тон, чтобы сын ничего не услышал. — Вадим, мы встречаемся восьмой месяц, а с моим ребенком ты даже взглядом пересечься боишься! Ему одиннадцать лет, он не инопланетянин. Он знает, что ты военнослужащий, искренне интересуется техникой и постоянно спрашивает, почему ты уходишь каждый раз до того, как он приходит от бабушки. Что я должна ему отвечать? Что дядя Вадим стесняется?
— Да хоть что отвечай! — он досадливо поморщился и прошел мимо нее на кухню, по-хозяйски открывая холодильник. — Сказать, что у меня много работы, сложно, что ли? Зачем из элементарной вещи делать трагедию? О, а сыра нормального нет? Только этот твердый? Я же просил покупать с плесенью, под кофе самое то. И нарезку мясную ты какую-то дешевую взяла, она же резиновая совсем.
Елена молча наблюдала, как он достает из шкафчика чашку, насыпает кофе из банки и усаживается за кухонный стол. Внутри всё сжалось от этой непрекращающейся, бытовой наглости, которую он искренне считал нормой.
— Я не покупала сыр с плесенью, Вадим, потому что он стоит как половина моего недельного бюджета на продукты, — ровно сказала она, присаживаясь напротив. — И нарезку я взяла ту, на которую у меня хватило средств. Ты приехал ко мне с пустыми руками, в очередной раз, если не считать твоего собственного одеколона за тридцать тысяч. Ты хоть раз задумывался, из каких шишей накрывается этот стол каждый раз, когда ты решаешь у меня перекусить?
— Так, началось, — Вадим отложил ложку, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Ты опять переводишь всё на деньги. Я мужчина состоятельный, зарабатываю честно, рискую здоровьем на службе и имею полное право покупать себе то, что считаю нужным. Ты мне не жена, чтобы я твой холодильник забивал или отчитывался, куда трачу свои премии. Я к тебе приехал за теплом и уютом, а ты с порога устраиваешь мне допрос с пристрастием. На парковке опять какой-то идиот заблокировал выезд, а ты еще и дома мне устраиваешь разборки!
На пороге кухни появился Никита — худенький мальчишка в футбольной майке, с пластиковой деталью конструктора в руке.
— Мам, а у нас есть отвертка маленькая? У меня тут крепление не защелкивается… — мальчик осекся, увидав сидящего за столом Вадима, и стеснительно замер у косяка.
Вадим даже не повернул головы в его сторону. Он демонстративно уткнулся в экран своего нового смартфона, усердно пролистывая ленту новостей и всем своим видом показывая, что находящийся в комнате ребенок для него пустое место.
— В тумбочке в коридоре посмотри, сынок, в верхнем ящике, — мягко проговорила Елена, глядя на то, как у Никиты медленно опускаются плечи.
Мальчик тихо кивнул и так же молча ушел к себе, плотно прикрыв дверь.
— Ты даже не поздоровался с ним, — тихо произнесла Елена, глядя Вадиму прямо в глаза. — Он зашел в кухню, где ты сидишь и пьешь мой кофе, а ты просто спрятался за телефон.
— Я же сказал, я стесняюсь! — вспыхнул Вадим. — Ты что, с первого раза слова не воспринимаешь? Я не готов к роли отца, мне чужие проблемы не нужны! У меня свои заботы есть — дом матери надо до зимы под крышу полностью перепроверить, с сантехникой разгрести, за здоровье свое взяться. Если ты думаешь, что я буду бегать за твоим сыном и заискивать перед ним, то ты глубоко ошибаешься. Ты взрослая баба, сорок один год, должна понимать такие вещи!
Елена смотрела на его сытую физиономию, на брендовую толстовку, и отчетливо понимала: больше ни одной минуты этой паразитической жизни в своем доме она терпеть не намерена.
Елена поднялась со стула медленно, без единого лишнего движения. Вадим тем временем продолжал недовольно просматривать рабочий чат, изредка поправляя на запястье массивный швейцарский хронограф.
— Сорок один год, говоришь, — произнесла она лишенным прежней мягкости тоном, от которого Вадим недоуменно нахмурился и на секунду оторвался от экрана. — Ты абсолютно прав. Мне сорок один год. И этого возраста вполне достаточно, чтобы перестать закрывать глаза на очевидные вещи.
— На какие ещё вещи? — он со вздохом откинулся на спинку стула. — Мы сейчас опять начнем ходить по кругу из-за какой-то ерунды? У меня с утра виски раскалываются, на работе полная неразбериха из-за рапортов, я приехал перевести дух, а ты выискиваешь поводы для драмы.
— Я не выискиваю поводы, Вадим. Я просто наконец-то складываю картинку целиком. Восемь месяцев. За эти восемь месяцев ты ни разу не спросил, как у меня дела, если это не касалось ужина. Ты заваливаешь меня рассказами про плохих коллег, бездарных врачей, криворуких строителей и невоспитанных продавцов. Во всем мире для тебя хорошая только я. А знаешь почему?
Вадим иронично вскинул бровь и скрестил руки на груди:
— Ну и почему же? Осведоми.
— Потому что здесь тебе удобно, — она повернулась к нему лицом, опершись о край столешницы. — Ты находишься в комфорте, за который не платишь ни единой копейкой и ни граммом душевных сил. Ты покупаешь себе куртки по цене моей зарплаты, вкладываешь миллионы в пустующий дом своей матери. А ко мне приезжаешь с пустыми руками. Три бордовые розы раз в две недели и дешевенький фен, чтобы я не шумела у тебя над ухом, — вот и весь твой вклад.
— Послушай, ты глупости-то не неси! — Вадим резко подался вперед, его щеки слегка побагровели. — Я мужчина состоятельный, зарабатываю честно, рискую жизнью и здоровьем на службе! С какой стати я должен содержать взрослую женщину, которая мне даже не жена? Я распоряжаюсь своими деньгами так, как считаю нужным. Ты знала, с кем связываешься. Я сразу дал понять, что на шею себе никому сесть не позволю!
— А кто просился к тебе на шею? — Елена чуть повысила голос, но тут же приглушила его, помня о находящемся за стеной сыне. — Я прошу тебя хоть раз показать, что я и мой ребенок для тебя хоть что-то значим! Ты отказываешься знакомств с Никитой, прячешься за телефон, когда он входит на кухню, и прикрываешь это глупой отговоркой про стеснительность. В тридцать семь лет военный человек стесняется одиннадцатилетнего мальчишку? Кого ты пытаешься обмануть? Тебе не нужна семья. Тебе нужен бесплатный ресторан и тихая гавань, где можно пожаловаться на жизнь.
— Ах вот оно как, — Вадим поднялся со стула, тяжело упершись ладонями в стол. Голос его стал колючим, в нем проскользнули привычные командирские интонации. — То есть моя забота о памяти матери для тебя — это эгоизм? Мои проблемы со здоровьем — это отговорки? Я думал, ты мне близкий человек, готовый поддержать в тяжелый период, а ты оказалась обыкновенной бытовой потребительницей. Тебе просто обидно, что я не покупаю тебе дорогие подарки и не трачу свои накопления на твои хотелки!
Елена посмотрела на него без привычной робости, без страха услышать неприятный ответ.
— Мне не нужны твои подарки, Вадим. Мне нужен был человек рядом. А рядом со мной оказался абсолютный ноль, заволоченный в дорогой брендовый шмот.
— Ты зарываешься, — отчеканил он, сузив глаза. — Подумай хорошо, прежде чем кидаться такими словами. Пожалеешь ведь потом, прибежишь просить прощения, да только я на этот порог не ступлю.
— А тебя никто больше не зовет, — спокойно ответила Елена, делая шаг к прихожей и открывая входную дверь настежь. — Забирай свой новый одеколон и уходи.
Вадим замер, явно не ожидая такого поворота. В его глазах на секунду проскочило искреннее замешательство. Привычный сценарий, где его жалели, слушали и кормили горячим ужином, рушился прямо на глазах. Он медленно прошёл в прихожую, молча снял с вешалки куртку, сунул в карман флакон из элитного бутика и швырнул связку ключей на тумбочку. Ключи со звонким скрежетом подпрыгнули на полированной поверхности.
— Глупая, эгоистичная баба, — сквозь зубы бросил он, натягивая кожаные туфли. — В сорок один год остаться одной с ребенком из-за своих дурных капризов — это надо уметь. Ищи себе дальше дурака, который будет твои хотелки оплачивать.
— Всего доброго, Вадим, — произнесла Елена и, не дожидаясь, пока он сделает шаг к лифту, твердым движением захлопнула тяжелую дверь.
Замок щелкнул дважды. Елена подошла к тумбочке, взяла хрустальную вазу с тремя увядающими темно-бордовыми розами, подошла к мусорному ведру и без тени сомнения отправила стебли вниз, следом замяв их пластиковой упаковкой.
На пороге детской появился Никита. Он внимательно посмотрел на мать, на пустую прихожую, а потом тихо спросил:
— Дядя Вадим ушел?
— Ушел, сынок, — Елена повернулась к нему и искренне, свободно улыбнулась. — И больше не придет. Пойдем лучше пиццу вместе сделаем, поможешь мне соус замешать?
Мальчик мгновенно повеселел, кивнул и побежал на кухню. Елена прошла вслед за ним, ощущая, как с плеч наконец свалился огромный и совершенно ненужный груз.
