Лиза лежала на жесткой больничной кровати и смотрела в потолок, а перед ее мысленным взором стояло склоненное над ней лицо доктора с необыкновенными, удивительными миндалевидными глазами, в которых плескалась тревога. «Господи, неужели это он? – думала Лиза, и от этой мысли ее сердце замирало, а не привычно скакало галопом. – Но этого же не может быть, просто не может быть!» Ощущение нереальности происходящего наполнило ее душу таинственным светом.
Приступы аритмии у Лизы Самариной начались в семнадцать лет в самый неподходящий момент: когда она собиралась поцеловаться с влюбленным в нее одноклассником Тёмой Линьковым. Долгожданный поцелуй так и не состоялся, потому что Линьков струсил, увидев побледневшую и задыхающуюся возлюбленную, судорожно хватающуюся за сердце, и позорно сбежал.
Коварная болезнь будто дожидалась, когда Лиза войдет в тот трепетный возраст ожидания великой и страстной любви. И едва на ее горизонте появлялся потенциальный принц на белом коне, как возникал очередной приступ, и свидание срывалось, или кавалер, видя ее в полуобморочном состоянии, терял весь свой романтический интерес. В конце концов Лиза сама стала избегать новых знакомств, не желая искушать судьбу. Она сосредоточилась на учебе и весной прошлого года успешно закончила художественное училище и теперь преподавала живопись и композицию в детской художественной школе.
За годы болезни Лиза обошла многих врачей, перепробовала все возможные лекарства. В конце концов врачи посоветовали оперироваться. Ложиться под нож, конечно, очень страшно. Но это был единственный способ, способный гарантированно вернуть ей здоровье. Так она и попала на консультацию к профессору Зимину, а тот сразу подписал направление на госпитализацию.
— Александр Михайлович, — поинтересовалась Лиза, — вы говорили, что моя болезнь врожденная.
— Да, душа моя, — кивнул профессор, — синдром Вольфа – Паркинсона — Уайта это врожденная аномалия проводящей системы сердца. Попросту говоря, в вашем сердечке есть лишний проводящий путь для электрических импульсов и в момент приступа он начинает функционировать.
— Я боюсь, доктор! – пробормотала девушка, бросив на доктора жалобно-умоляющий взгляд.
— Не стоит, душа моя. Операции такие мы делаем давно и весьма успешно. Результат я гарантирую.
Профессор ободряюще улыбнулся и ушел. А Лиза, уставившись невидящим взглядом в покрытую светло зеленой краской стену, думала о докторе Окуневе. Она его узнала! В душе нарастала уверенность, что появление в ее жизни этого человека было неслучайным, и предчувствие чего-то большого и светлого заполнило каждую клеточку тела, сделав его удивительно легким и воздушным.
Притихшая, переполненная тревогой и завернутая в одеяло Лиза лежала на каталке… Лиза чувствовала себя совсем одиноко: а вдруг о ней забудут и вообще никуда не заберут? Но тут массивная дверь открылась,
Лизу заставили раздеться догола и переложили на стол.
— Я что так и буду лежать совершенно голая? – испугалась Лиза.
— Не беспокойтесь, — успокоила ее сестричка, — сейчас вас укроют специальной стерильной пленкой.
Налепив на тело девушки несколько электродов, надев на правое плечо манжету тонометра, сестра действительно укрыла ее прозрачной пленкой, оставив свободной правую ногу. Дверь в операционную скрипнула, и краем глаза Лиза заметила вошедшего мужчину в зеленом хирургическом костюме.
— Всем здравствуйте! – поздоровался доктор Окунев и прошел мимо, направляясь в предоперационную мыться и одеваться перед операцией.
«Это он!»– со смесью радости и ужаса мелькнуло в голове Лизы. Значит именно он, а не профессор будет оперировать! И это уже было не совпадение, а Знак судьбы. И тут ее бросило в краску от мысли о том, что она же совершенно голая, а пленка прозрачная! Но голос разума успокоил тем, что стесняться тут нечего.
«Скорей всего он даже не поймет, что оперирует именно меня. Я для него просто очередной пациент». От этой мысли стало немного грустно.
За годы работы доктор Окунев насмотрелся на обнаженные человеческие тела так, что перестал различать красивые ли они или уродливые, стройные или толстые, старые или молодые. Он воспринимал тело пациента с точки зрения возможных технических осложнений операции.
Тело этой девушки, укрытое прозрачной пленкой, вдруг показалось не просто прекрасным, а совершенным. Даже дыхание перехватило, и он понял: Бог есть, а иначе кто еще может сотворить такую красоту? Высокая, тонкая, длинноногая, с маленькими изящными ступнями и длинными музыкальными пальцами рук, Лиза Самарина напоминала эльфийскую принцессу, загадочным образом явившуюся к ним из миров Толкиена.
Олег вспомнил то ли ощущение, то ли видение июльского луга в синих брызгах васильков, которое вызвала в нем Лиза Самарина. Странная ассоциация! Раньше с ним такого не бывало.
— Ну, готовы? – спросил он нарочито бодрым голосом и начал операцию.
В полудреме, вызванной успокоительными, поступающими через капельницу в вену, Лиза, не отрываясь смотрела на профиль своего доктора, наполовину спрятанный за медицинской маской, но все равно очень красивый профиль, на длинные густые ресницы, на сдвинутые в напряженном внимании брови.
А Олег Владимирович, выполняя сложнейшие, ювелирные по точности движения электродом, расположенном в глубине сердца Лизы, изо всех сил старался причинять как можно меньше боли, чтобы бедная девочка не страдала. Отчего-то это было для него очень важно. Она и так ведь уже натерпелась за свою недолгую жизнь.
— Вот и все! — наконец сообщил доктор и предупредил: — сейчас будет немного неприятно, пока вытаскиваю электрод.
— Уже все? — удивилась Лиза. Ей казалось, что время остановилось и операция будет идти вечность.
— Все. Ближайшие 12 часов вы должны лежать и ни в коем случае не шевелить правой ногой. Это важно, — предупредил доктор и впервые за все время операции взглянул ей в глаза.
… Окунев даже моргнул, так на него снова повеяло летом, знойным июльским полднем с жужжащими в цветах насекомыми, с трелью жаворонка в небесной выси. «Просто глаза у нее синие, как васильки» — попробовал он себя успокоить, но не помогло. В Лизе Самариной было что-то необыкновенное, магическое. «Может она колдунья и чары наводит?». Но Окунев был материалистом до мозга костей и не верил ни в какие чары. Тогда в чем причина?
Обычно Олег дважды навещал своих пациентов после операции: часов через пять, и на следующий день. К Лизе Самариной он пришел через час, между двумя операциями.
— Как самочувствие? – спросил строгим голосом, остановившись возле ее кровати. А сердце в груди сжалось от сострадания: личико девушки было бледным, измученным.
— Нормально, доктор, только спина болит. Я не смогу пролежать неподвижно двенадцать часов.
— Надо потерпеть, Лиза, ведь осложнения нам не нужны.
Он так и сказал: «нам», потому что все больше и больше чувствовал сопричастность с судьбой этой девочки. Уже выходя из палаты, понял: «Она напоминает мне полевой цветок, нежный, на тонком стебельке, тянущийся к солнцу. Отсюда ассоциация с летним лугом». И разозлился. Разозлился на себя за то, что слишком много думал о ней, непозволительно много в ущерб другим пациентам. Форменное безобразие и безответственность! А чувствовать себя безответственным было неприятно.
Уже закончив работу, Окунев шел по коридору второго хирургического отделения с твердым намерением пройти мимо палаты номер восемь, где лежала Лиза. Но неведомая сила затормозила его уверенный шаг и развернула, а дверь палаты, казалось, сама собой распахнулась перед ним. Юная пациентка лежала на левом боку, слегка согнув ноги в коленях.
— Это кто ж вам разрешил сгибать правую ногу?! – притворно-строго пробасил Окунев.
Девушка тут же повернулась на спину и уставилась на него с виноватым видом.
— Я не сгибаю. Просто уже все бока себе отлежала, а на спине вообще лежать не могу.
— Давайте посмотрим вашу ногу, — покачал головой Олег, сурово сдвинув брови.
Откинув одеяло, Лиза показала замотанную бинтом в верхней части бедра ногу. Окунев склонился над ней и тут сделал то, чего никогда бы не сделал, будь он в трезвом уме и твердой памяти: протянул руку и провел ладонью по нежной, шелковистой коже, восхитительно теплой и мягкой. Сердце сделало непонятный кульбит в груди и застучало в ускоренном темпе. «Дурак! – обругал себя Олег, отдергивая руку, точно обжегся. – Этак я сам себе заработаю аритмию и попаду на стол к профессору Зимину в качестве пациента. Нет, мне не сердце, мне мозги лечить надо. Сходить что ли к нейрохирургам на третий этаж?»
Весь следующий день он успешно боролся с собой, отгоняя мысли о Лизе, как рой навязчивых пчел. Он оперировал, наблюдал больных, консультировал, заполнял истории болезней, и даже мужественно прошел мимо, не остановившись, заметив девушку в коридоре у окна. В конце концов он был категорически против всяких неуставных отношений между врачами и их пациентами, как и между врачами и персоналом больницы. Да и не было в этой Самариной ничего особенного: да, высокая и тоненькая, да, с маленькими изящными стопами, как у ребенка, с чистыми васильковыми глазами и веснушками на носу, бледными, почти незаметными веснушками. От воспоминания об этих веснушках Окунев невольно улыбнулся и понял, что пропал, совсем пропал!
Надо было признаться самому себе, что не сможет он жить спокойно, если они с Лизой вот так разойдутся каждый своей жизненной дорогой. Что-то бесконечно важное он потеряет, а потом никогда не найдет, если отпустит девушку от себя.
С постели он вскочил на час раньше обычного и заметался по квартире в тревожной суете. Прибежал на работу и был тут же пойман профессором и препровожден в операционную помогать на сложной, рискованной операции новому пациенту. По закону подлости весь день оказался до краев заполнен кучей неотложных дел. А когда он наконец подошел к палате номер восемь и с замирающем сердцем распахнул дверь, на месте Лизы лежала совершенно незнакомая пожилая женщина.
— А Самарина где? – растерянно спросил он у обитателей палаты.
— Так ее еще утром выписали.
«Вот ведь кретин! – костерил себя Окунев, — совсем забыл, что ее могут выписать, ведь все прошло без осложнений. И что теперь делать?». А делать что-то было необходимо, он это чувствовал. Подошел к сестринскому посту и попросил у дежурной медсестры:
-Полина, мне нужна история Самариной из восьмой палаты.
— Так ее же утром выписали, — девушка удивилась и непонимающе уставилась на доктора.
— Я знаю, но мне нужна история болезни. Принеси, пожалуйста.
Никогда в жизни он не испытывал такого облегчения, взяв в руки тоненькую историю с именем и фамилией той, что оказалась для него важнее всего на свете. Вот номер мобильного телефона, который он и искал! Судьба не дала оборваться тонкой ниточке, связавшей их.
Но радость от обретения заветного номера быстро прошла. «И что я ей скажу? — подумал Окунев, чувствуя, как греет его маленькая бумажка с номером телефона, засунутая в нагрудный карман рабочего костюма. – Лиза, я уже успел соскучиться и безумно хочу тебя увидеть? Нет, так же нельзя!»
Больше часа он мысленно составлял речь, крутя в руках свой мобильник. Он уже выучил наизусть заветный номер, но все никак не мог решиться набрать его. Надо же, вроде трусом никогда не был. Даже на сложных операциях спокойно шел на риск, если другого выхода не оставалось. А тут вдруг… Олег глубоко вздохнул, выдохнул и нажал кнопку вызова.
— Алло! – от знакомого голоска в сердце плеснула такая радость, что он на несколько секунд потерял дар речи, и ответил только после повторного «Алло!».
— Здравствуйте, Лиза, это доктор Окунев. Я вас оперировал, помните?
— Конечно, помню, Олег Владимирович, — усмехнулась девушка и он тут же почувствовал себя полным идиотом, — после операции-то прошло всего два дня.
«А мне показалось, что целая вечность!» — мог бы сказать Олег, но не посмел.
— Как ваше самочувствие?
— Прекрасно, никакой аритмии.
— Это надо проверить. Я и звоню, чтобы пригласить вас на контрольное обследование через две недели. Вам нужно будет провести суточное мониторирование ЭКГ. Сможете подъехать в клинику пятнадцатого числа прямо с утра?
— Конечно смогу, доктор! Я обязательно приеду.
На том и договорились. Олег вежливо попрощался и нажал отбой. После разговора в душе осталась смесь радости и разочарования. Олег Владимирович, доктор… Он для нее только доктор, сделавший сложную операцию. Между ними была невидимая, но непреодолимая стена, в упрочение которой он и сам вложил не мало сил. А теперь мучился, но не знал, как эту стену разрушить.
Две недели – много это или мало? Мало, если каждый день заполнен важными и неотложными делами, и очень много, если ждешь встречи, вспоминая каждую свободную минуту ее взгляд, ее голос, ее улыбку.
Лиза приехала вовремя и скромно сидела под дверью ординаторской, ожидая своего доктора. Вот в конце коридора появилась высокая фигура Окунева и пошла ей навстречу. Лизе показалось, что, заметив ее, доктор ускорил шаг.
— Доброе утро, Лиза, — сказал он деловым тоном, даже не улыбнувшись. – Пойдемте, я вас отведу на обследование.
Подробно расспросив девушку о самочувствии после операции, Окунев оставил ее возле кабинета функциональной диагностики и, дежурно попрощавшись, ушел, напомнив, что ей придется приехать и завтра, чтобы снять установленный сегодня монитор. Весь его вид говорил о крайней занятости.
«Странно, — думала Лиза, расстроившись, — ведь он же специально вызвал меня на это обследование, и даже толком поговорить не захотел…»
А Олег, оставив девушку у кабинета перед обследованием, шел по коридору ощущая, как силы покидают его. Сердце в груди бухало, словно церковный колокол. Почему, почему он не поговорил с ней нормально, по-человечески? Так бездарно использовать с трудом добытый шанс на продолжение отношений! Идиот, кретин! Не было в русском языке более беспощадных эпитетов, которые он не обрушил бы на свою голову, обвиняя за трусость. Успокоил же себя тем, что Лиза все равно завтра приедет снимать монитор. Вот тогда они и поговорят. Он объяснит ей, какие лекарства лучше принимать… Черт, он же вылечил ее окончательно и бесповоротно! Приступов аритмии больше не будет. Никакие лекарства теперь не нужны.
Но, как известно, если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Олег застрял на первой же операции. Ничто не предвещало трудностей, но проблемы начались уже при введении катетера в сосуд. Потом возникли непредвиденные осложнения, так что Олег вышел из операционной через четыре часа совершенно вымотанным.
Лизы уже нигде не было. Медсестра сказала, что Самарина давно ушла, а ее монитор скоро будет расшифрован. Окунев обреченно вздохнул и попросил передать результаты обследования ему лично. Все в этот дурацкий день было против него!
Уставший и вконец расстроенный, он вошел в ординаторскую и сразу заметил странный предмет на кресле возле своего стола. Там стоял довольно большой белый полиэтиленовый пакет. Он замер на пороге в нерешительности, пытаясь понять, что это такое. Из угла кабинета раздался голос Максима Владиславовича — Макса, коллеги и друга:
— Олег, это тебе подарок от твоей пациентки Самариной. Она заходила и просила передать.
В груди что-то дрогнуло, и сердце застучало быстрее. Окунев подошел и взял в руки пакет. Внутри оказалась картина в тонкой деревянной рамке, написанная маслом. Он осторожно вытащил еще пахнущий красками холст и замер, перестав дышать от потрясения… Перед его глазами раскинулся цветущий июльский луг с синими брызгами васильков. Он почувствовал полуденный зной и теплый ветер, ласкающий высокие сочные травы, услышал жужжание насекомых и трель жаворонка в высоком небе… Но этого не может быть, просто не может быть! Он держал в руках точное изображение своего собственного видения. Летний пейзаж казался таким воздушным и объемным, что Олег даже потрогал кончиками пальцев поверхность холста, ощутив плотные, ребристые мазки масла.
— Классная картинка! – Макс высунулся из-за плеча Олега и с интересом рассматривал подарок. – У художника-то настоящий талант.
— Да, талант, — рассеянно кивнул Окунев, положил картину обратно в пакет и бросился в коридор, на бегу доставая из кармана телефон.
— Лиза! – воскликнул Олег едва на том конце линии откликнулись, — Лиза, мне так жаль, что я задержался на операции и не смог увидеть вас! Ваша картина, это что-то невероятное, потрясающее!
— Ну что вы, Олег Владимирович, обычный пейзаж. Просто мне хотелось отблагодарить вас. А так как я художник, то выбрала одну из своих картин и привезла вам. Значит вам понравилось?
— Лиза, я сначала хотел пойти к сестре-хозяйке и попросить у нее молоток и гвозди, чтобы повесить у себя над столом в ординаторской, но передумал, решил повесить дома на самом видном месте, чтобы просыпаться утром и сразу видеть эту красоту.
Девушка счастливо засмеялась. А у Окунева зазвенело и затрепетало внутри, будто ее звонкий и нежный, как колокольчик, смех попал в него и теперь жил там, в груди, прямо возле сердца.
— Я рада, что мой скромный подарок понравился.
— Лиза, а у вас еще есть картины? – спросил Олег, отбрасывая все сомнения и страхи.
— Да, очень много! Я люблю рисовать.
— Как бы мне хотелось посмотреть их…
— Я с удовольствием покажу вам свои работы. Приезжайте ко мне в гости, заодно угощу вас чаем с травками. Правда я живу в пригороде, довольно далеко.
— Даже если вы живете на краю света, Лиза, я все равно приеду,.. чтобы посмотреть ваши картины.
С работы он не шел, а летел, прижимая к груди драгоценный подарок в большом полиэтиленовом пакете. Он мысленно повторял мгновенно запомнившийся адрес Лизы и предвкушал муку мученическую – пережить три дня до субботы, когда они наконец встретятся.
Окунев вел машину, следуя указаниям навигатора, а сердце его бежало впереди, лучше всякого компаса указывая верный путь.
«Вы приехали!» — сообщил навигатор приятным женским голосом. Олег заглушил мотор возле невысокого деревянного заборчика, любовно выкрашенного в голубой цвет. От калитки вглубь участка вела выложенная тротуарной плиткой дорожка, с двух сторон обсаженная цветами. Он выбрался из машины и с замирающем сердцем подошел к калитке.
Старые яблони почти до земли клонили густые ветви, как будто старались спрятать, укрыть от мира довольно большой деревянный дом. Олег сразу вспомнил, как в детстве они с братом проводили каникулы вот в таком же доме, который каждый год снимали родители на лето и отправляли туда сыновей под надзор строгой бабушки. Лизин дом тоже был старым, солидным, добропорядочным, родом, наверное, из семидесятых годов прошлого века. Но все равно в этот дом хотелось зайти. Предчувствие доброго домашнего тепла и уюта поселилось в душе гостя.
Он толкнул калитку и решительно направился к крыльцу. Не успел дойти пары шагов, как входная дверь распахнулась, и навстречу ему выскочила хозяйка. Они оба замерли, не отрывая друг от друга взглядов.
— Вы приехали?!
— Здравствуйте, Лиза.
— Сложно было найти дорогу?
— Совсем нет! Мне помог навигатор.
— А я переживала, что вы заблудитесь, пока доберетесь в этакую глушь, — глаза ее при этом сияли, как две голубые звезды.
— Я бы и сам не отказался поселиться в такой глуши. Тишина, покой, зелень кругом, чистый воздух. — С трудом оторвав взгляд от ее сияющих глаз, Окунев сделал жест рукой, указав на сад и клумбы с цветами: — Какая у вас тут красота!
— Да. А еще у нас есть озеро недалеко. Я вам потом покажу. Проходите, пожалуйста! – и распахнула перед гостем дверь.
Внутри дом оказался таким же солидным и добропорядочным, как и снаружи. Старая, советских времен, мебель, уютные половички на крашенном полу, абажуры с бахромой на давно вышедших из моды лампах, тяжелые портьеры на окнах. Было ощущение, что в доме живет большая семья. Олег прислушался, но в доме стояла тишина.
— А ваши близкие…
— Я живу одна, Олег Владимирович, — сообщила Лиза, проводя гостя в уютную гостиную с накрытым к чаю столом. Кружевная скатерть, изящные фарфоровые чашки, на заварном чайнике сшитая из разноцветных лоскутков и ватина курица с ярко красным гребешком. От этой курицы Олегу стало так хорошо и радостно, что он невольно улыбнулся.
– Раньше, много лет назад, мы всей семьей жили в этом доме: бабушка с дедушкой, мои родители, я, мамина младшая сестра. А потом бабушка с дедушкой умерли, я еще в школе училась, тетя вышла замуж и эмигрировала в Германию, потом папа умер от инфаркта. Его не успели довезти до больницы. «Скорая» застряла в пробке. А пять лет назад мама попала под машину, когда возвращалась с работы. С тех пор я одна.
Олег бросил взгляд на девушку. Ему мучительно захотелось подойти и обнять ее, прижать к сердцу, чтобы дать почувствовать: он рядом, он не оставит ее одну, теперь не оставит! Но поборол неожиданное и неуместное желание. Вместо этого спросил:
— А эти картины ваши?
В простенках между окнами висели небольшие, но совершенно очаровательные пейзажи, которые хотелось долго-долго рассматривать: шумливая речка в пологих зеленых берегах, лесная опушка, залитая утренним солнцем, цветущий куст пионов у крыльца.
— Да. Я с детства любила рисовать, вот и пошла учиться на художника. Теперь преподаю в нашей художественной школе, учу детей живописи и композиции, заодно и сама пишу под настроение.
— Вы очень талантливы, Лиза.
Девушка слегка покраснела от приятной похвалы и вдруг встрепенулась:
— А хотите, я покажу вам свою мастерскую?
— Да, конечно, с удовольствием.
Они пошли сначала в сумрачный тесный коридор, потом поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж.
Под крышей оказалась большая просторная комната, освещенная с двух сторон теплым вечерним светом, льющимся сквозь полукруглые окошки. Все стены были сплошь завешаны картинами, холсты располагались на трехногих подставках, были просто прислонены к стене и стояли на полу. В воздухе витал запах масляных красок и растворителя.
— Да у вас тут, как в музее! – восхищенно заметил Окунев, окинув взглядом все пространство мастерской. Ему здесь нравилось.
Лиза стояла рядом, в двух шагах и, обхватив себя руками за плечи, словно поддерживая, не давая возможности удариться в панику, напряженно следила за ним взглядом. А Олег стал рассматривать полотна.
Это были совсем другие картины, не похожие на те пасторальные пейзажи, что висели на стенах в гостиной. Он как будто заглянул в неведомый и необычайно притягательный иной мир. Вот старое разрушенное, как после бомбежки, здание. А посреди площадки растет дерево, покрытое ярко зеленой густой листвой. Невероятное дерево!
А вот фантастический лес с необычными, очень яркими растениями, похожими на цветущие лианы. Берег моря или озера с прозрачной водой. Семейство оленей пришло на водопой и склонилось над водной поверхностью. Соприкосновение двух миров, с интересом изучающих друг друга. И в этом соприкосновении нет никакой агрессии, только неподдельный интерес, желание понять, изучить.
Олег оторвался от картин и посмотрел с удивлением на художницу.
— Это- другая планета?
— Не знаю, — девушка пожала плечами, — после смерти мамы я стала видеть странные образы, что-то вроде видений или просто фантазии. Чаще это происходит ночью, во сне. Но, если обычные сны быстро стираются из памяти, то эти видения очень яркие и стойкие. Я беру краски, кисти и просто воплощаю на холсте то, что вижу перед своим мысленным взором. А что это – я не знаю.
— По-моему, потрясающе, — пробормотал Олег, переходя к следующей картине.
На ней была изображена лежащая на земле девушка. Глаза ее были закрыты, лицо очень бледное, с отпечатком страдания. А над ней склонился мужчина с большими крыльями за спиной. Откуда-то сразу было ясно, что этот человек не даст ей умереть, спасет ее. Окунев всмотрелся в лицо ангела и онемел: большие серо-зеленые глаза необычной миндалевидной формы были ему хорошо знакомы, да и другие черты лица. Он перестал дышать и прижал руку к груди, ощутив, как тревожно внутри забилось сердце.
— Узнаешь? – прозвучало рядом и Олег обернулся.
— Это же…
— Да, это ты, Олег, — кивнула Лиза и мягко улыбнулась. – Посмотри на дату внизу картины.
Он пригляделся и разобрал несколько цифр, выведенных синей краской в правом нижнем углу.
— Пять лет назад?..
— У меня тогда впервые случился тяжелый приступ аритмии. Я потеряла сознание и упала там внизу, в коридоре. Я почти умерла и вдруг увидела над собой эти глаза. Уже соскальзывая в черную бездну, я ухватилась за этот взгляд, как за спасительную нить и выбралась, выжила, пришла в себя. И так четко запомнила спасшего меня ангела, что на следующий же день стала рисовать. Теперь представляешь, ЧТО я испытала, когда увидела тебя, склонившегося надо мной в больничном коридоре?..
— Невероятно! – прошептал Олег и взял Лизу за руку, глядя в ее синие, как васильки на июльском лугу, глаза.
— Кто знает, что вероятно, а что – нет? В этом мире нет ничего случайного. Все события происходят тогда, когда должны произойти, какими бы невероятными они не казались. Вот я тебя и нашла, через много лет, но нашла.
Лиза сделала шаг и обняла его, прижавшись щекой к его плечу.
— Но я же не ангел, — тихо произнес Олег, осторожно, неуверенно обнимая хрупкую фигурку девушки, вдыхая нежный запах ее волос.
— Откуда ты знаешь?
— У меня крыльев нет.
Лиза подняла голову и с улыбкой посмотрела в его глаза.
— Как же нет? Вот же они, — и покрепче прижалась к нему, погладив ладонями по спине, — просто ты их пока не чувствуешь. Ничего, я научу тебя чувствовать крылья!
Они еще долго стояли обнявшись, с изумлением осознавая, что каким-то чудом все-таки встретились, нашли друг друга в бессчетном количестве миров, рассыпанных по просторам вселенной. И доктор Окунев мог бы поклясться, зарывшись носом в пушистую макушку своей инопланетянки, что чувствует, отчетливо чувствует, как между лопаток у него прорастают крылья.
