Лена смотрела, как её старший сын, Глеб, учит Егора завязывать шнурки. Одному одиннадцать, другому шесть. Смешные такие! Глебка весь в отца — рассудительный, спокойный, а Егорка ещё носится, как электровеник, и вечно у него шнурки болтаются, как сопли.
Квартирка у них однокомнатная, но уютная, без кричащей нищеты. Денег в обрез, но они с Андреем как-то так ловко научились их распределять, что хватало и на секцию по плаванию Глебу, и на вкусняшки Егору. И даже в отпуск раз в год к морю выезжали, пусть и дикарями, в палатку.
Копили, конечно. На трёшку где-нибудь в нормальном районе, чтобы у пацанов была своя комната.
Андрей работал на заводе, Лена репетитором по английскому на дому, пока Егорка в саду.
И вот в этой, в общем-то, прозрачной и понятной жизни, третий день сидела заноза — мамин звонок. Не просто звонок, а ультиматум, обёрнутый в мольбу.
Мама позвонила вечером, когда Лена как раз укладывала своих. Голос у матери был не плаксивый, а какой-то придавленный, как будто ей на грудь положили бетонную плиту.
— Лен, это я. Не перебивай. Мы были в опеке. И в суде предварительно. Марину лишают прав. Всё, доигралась твоя сестрица. Третий раз участковый акт составляет, а вчера она Костика одного в квартире заперла и ушла на сутки. Он орал так, что соседи МЧС вызвали. Вскрыли дверь, а он в кроватке мокрый весь, голодный, грызёт край одеяла. Это конец, Лен, машина завелась, её уже не остановить.
Лена слушала и смотрела на спящего Егора, на его приоткрытый рот с молочными зубами. Сравнивала. Невольно, но сравнивала.
— Мам, и что теперь? Их в детдом? — спросила она, заранее зная ответ.
Не бывает таких вопросов просто так, просто для поддержания разговора, когда звонят в десять вечера.
— Лена, ты меня сейчас слушай и не перебивай, — в голосе матери прорезалась та самая нотка, которую Лена помнила с детства, когда мать в очередной раз покрывала выходки младшей дочери. — Завтра суд. Я уже старая, у меня давление скачет, я с тремя не справлюсь. Старшие, Олеся и Сашка, дикие совсем после всего, что они видели. Олеська ворует, врёт, не глядит в глаза. Сашка молчит неделями, в школе говорят, с головой беда. А Костик ещё грудной, по сути. Я не могу их взять. Просто не могу, у меня сил нет. А в приют… Лена, там распределят кого куда, разбросают, как слепых котят. Костика вообще в Дом малютки. Родные ж дети, внуки мои.
Лена молчала. В ухе шуршало, и в этом шуршании отчётливо проступало: «Мы с Андрюшей сами в однушке, четверо, и на расширение копим». Но она молчала, потому что мать ещё не договорила.
— Андрей твой мужик с головой и руками, ты сама работящая. Вы молодые. Вам государство пособие будет платить, не маленькое, между прочим, на троих сирот капает хорошо. Я помогу, чем смогу, деньгами там, продуктами. Лен, я тебя прошу, как мать. Не бросай детей. Не дай им пропасть. Это твой крест, значит, такой, кровь родная же. Ты старшая сестра.
Вот тут Лену и захлестнуло едкой кислотой, которая разъедает все эти красивые слова про «крест», «сестру» и «помогу, чем смогу».
— Мам, ты сейчас серьёзно? — Лена даже не пыталась скрыть сарказм. — Крест? Мой? Ты ничего не перепутала? В пятнадцать лет, когда ты Мариночку из детской комнаты милиции вытаскивала, потому что она у одноклассницы кошелёк спёрла, это чей был крест? Когда она в шестнадцать забеременела и сделала аборт, а ты её потом по заграницам возила «отходить от стресса», это чей крест был? Ты же сама всегда говорила: «Она маленькая, она нагуляется, у неё характер такой, свободный». Вот нагулялась. Троих нагуляла от алкаша, который их же ремнём порол, а соседи участкового боялись вызвать. И это я теперь должна расхлёбывать?
— Лена, прекрати! — мать тоже завелась. — Ты всегда была правильная, тебе бы только свои пятёрки да институт. А у Марины душа ранимая, она любви искала. Не добирала она любви!
— А я, значит, добирала? — Лена почти расхохоталась. — Мам, мне тридцать один год. У меня двое детей, которым нужны мать и отец, а не выжатый лимон. Я кого должна обделить ради «раненой души» Марины? Глеба, который в следующем году поступает в математический лицей и которому нужно отдельное место для занятий? Или Егора, у которого проблемы с речью и мы два года к логопеду ходим платному? Куда я троих приведу, в нашу однушку? Предлагаешь нам всемером спать в тридцати пяти квадратных метрах, пока Марина будет где-то «душу лечить»?
Мать плакала в трубку, но плакала как-то зло, с подвывом.
— Ты бессердечная, Ленка. Всегда была такая. Всё у тебя по полочкам, всё рассчитано. А жизнь не смета, это живые люди. Олеську могут на учёт поставить за воровство, если ею нормальные люди не займутся. Им любовь нужна, а не твои квадратные метры.
— Вот и дай им любовь, — отрезала Лена. — Ты же у нас великий специалист по ранимым душам. Иди, оформляй опеку. А я своих детей люблю и не хочу, чтобы они жили в сумасшедшем доме. Не надо мне звонить с такими просьбами. Я не хочу нести ответственность за Маринины загулы. Не хочу и не буду.
Она нажала отбой и увидела, что в дверях стоит Андрей. Услышал, значит. Андрей мужик неразговорчивый, себе на уме, но если уж скажет, то как отрежет. Он подошёл к столу, сел на табурет, провёл ладонью по лицу.
— Мать звонила по поводу Маринкиных щенят? — спросил он, хотя и так всё было понятно.
— Их в детдом определяют. А мать хочет, чтобы мы забрали, — сказала Лена, и вдруг заметила, что обкусывает заусенец на большом пальце, чего с ней не было с выпускного класса.
— Я в курсе, — кивнул Андрей. — Мне тёща вчера наяривала, пока ты с Егоркой в бассейне была. Распевала соловьём: «Андрюшенька, ты ж понимаешь, дети не виноваты, вам воздастся, квартира у вас всё равно маленькая, на пособие можно ипотеку взять попросторнее».
— Чего? — Лена даже оторвала руку от губ. — Она тебе звонила? А ты что?
— А я сказал, что я не верблюд, чтобы на себе чужие косяки тащить, — спокойно ответил Андрей. — Лен, я не святой. Я этих детей видел. Олеся твою косметичку выпотрошила и даже глазом не моргнула. Сашка на Глеба кинулся с кулаками из-за машинки, а когда я попытался его оттащить, он мне в руку вцепился зубами. До крови, между прочим. А младшего вообще из рук выпускать нельзя, он дикий, любого мужика боится, орёт до посинения, если я просто рядом прохожу. У меня сердце не каменное, мне их жалко, но жалеть — это одно, а жить с ними двадцать четыре часа в сутки — это совсем другое. Наш Егорка после общения с ними неделю заикался сильнее, логопед сказала стресс. Ты хочешь, чтобы он в постоянном стрессе жил?
Лена молчала. Ей было стыдно, горько, противно, но под всем этим колыхалась одна простая, как мычание, мысль: «Слава Богу, он со мной согласен». Потому что если бы Андрей вдруг завёл шарманку про милосердие и божью искру, она бы, наверное, сломалась. А так они вдвоём, как в окопе, спина к спине.
На следующий день был суд. Мать позвонила Лене и сказала сухо, как на похоронах: «Всё. Она лишена прав. Детей в социально-реабилитационный центр забирают. На полгода, пока идёт срок на восстановление. Маринка на заседание даже не пришла, представляешь? Прислала какую-то пьяную голосовуху, что она «не отказывается, просто сейчас трудный период и ей надо перезимовать в Крыму».
— Перезимовать?!!
Лена слушала про Крым, и у неё перед глазами стояла картинка: трёх детей сажают в машину с надписью «Социальная служба». Старшая Олеся смотрит исподлобья, волчонком, Сашка прижимает к груди грязного динозавра, а Костика несет чужая тётка. Перезимовать! А сестра выбрала Крым.
Через пару дней Лене позвонила участковый инспектор, которая вела дело. Женщина с прокуренным голосом, представилась Галиной Сергеевной.
— Простите, что беспокою, вы же сестра, да? — спросила она.
— Да, — осторожно ответила Лена, внутренне сжимаясь в ожидании новых просьб.
— Тут такое дело, некрасивое, — Галина Сергеевна явно не знала, как подступиться. — Мы детей изъяли, всё оформили. Но есть проблема. Старшая девочка, Олеся, уже натворила дел в центре. Украла у воспитательницы телефон, сбежать пыталась. Её нашли в районе старых гаражей, просила у прохожих деньги на «хлебушек». Врёт виртуозно, почище взрослой мошенницы. Саша совсем плох, в угол забивается и молчит, врачи подозревают задержку психического развития, последствия того, что его систематически бил отец. Младший в больнице, с бронхитом, но идёт на поправку, хорошенький такой бутуз.
— Ясно, — сухо ответила Лена. — Но я-то вам зачем? Моя позиция не изменилась. Я не могу их взять. У меня нет ни сил, ни денег.
— Да погодите вы, никто вас силком не тащит в опекуны, — хмыкнула инспектор. — Я к вам с другой просьбой. Олеся, старшая, хочет с вами увидеться. Просто поговорить. Она тут всем нервы вымотала, а сегодня подошла ко мне и говорит: «Тётя Галя, позвоните тёте Лене, я ей что-то скажу, и она меня заберёт». Она верит, что вы её последний шанс. Может, приедете, а? Ей десять лет, но она уже битая-перебитая, и у неё в голове каша из надежды и ненависти. Я вас прошу по-человечески: приезжайте, поговорите. Ей нужен какой-то якорь.
Лена согласилась. Почему? Да чёрт его знает. Может, потому что фраза «и она меня заберёт» резанула чем-то таким, о чём она даже думать не хотела. Или просто захотелось глянуть в глаза этой маленькой врунье и воровке, чтобы окончательно утвердиться в своей правоте. Сказать ей: «Нет, не заберу. Твоя мать вас предала, и мы не собираемся исправлять её ошибки». Но она согласилась и поехала в выходной, чтобы Андрей остался с мальчишками.
Центр оказался на удивление чистым, но каким-то стерильным, безликим, как будто здесь не живут, а отбывают наказание. Олесю вывели в маленькую комнату для свиданий, где были стол, два стула и зарешеченное окно. Олеся была мелкая для своих десяти лет, худая, ключицы торчали, как вешалки, под тонкой футболкой. Русые волосы, спутанные и не очень чистые, собраны в хвост на затылке. Но глаза были самыми страшными. Они были не детские. В них плескалась такая взрослая, звериная настороженность, что Лене стало не по себе.
— Здрасьте, тёть Лен, — сказала Олеся, плюхаясь на стул и сразу кладя ногу на ногу, как маленькая баба на завалинке.
— Здравствуй, Олеся, — Лена села напротив. — Ты хотела меня видеть? Вот я пришла.
Олеся молчала, болтая ногой и разглядывая Лену так пристально, что той захотелось отвести взгляд.
— Слышь, тёть Лен, — наконец заговорила она, и это «слышь» резануло слух, как гвоздём по стеклу. — Ты чего сразу не приехала, когда нас сюда повезли? Испугалась?
Лена опешила от такой прямоты.
— Я не испугалась. И приезжать сразу не должна была, это не мое дело.
— Чье же? — Олеся прищурилась. — Бабушкино? Так она сама нас сдала, сказала: «Не могу больше, вы меня в могилу загоните». А мамка наша вообще в бегах. Вы с ней похожи даже лицом, но вы другая. У вас одежда чистая и пахнет хорошо, а у неё вечно перегаром и ещё какой-то кислятиной. Вы к нам приезжали, а потом быстро уехали, потому что папка бухой пришёл и начал на мамку орать. Вы тогда Глебку своего прижали и в дверь. Я в окно смотрела, как вы его в машину сажали, и думала: «Вот бы меня так».
Лена слушала этот монолог, и впервые у неё не было готового ответа. Она просто сидела и слушала, как этот десятилетний ребёнок раскладывает её жизнь по полочкам, как опытный следователь.
— Я не могу тебя забрать, Олесь, — сказала она, решив не юлить. — Я не справлюсь.
— Я знаю, — кивнула Олеся и вдруг улыбнулась, но не по-доброму, а как-то криво, по-старушечьи. — Я воровать перестану, честно. Я умею с мелким сидеть, я ему кашу варила, пока мамка шлялась. Я его купала, он меня любит больше всех. Я буду вам помогать, только заберите нас. Я боюсь тут, тёть Лен. Тут ночью девочки в палате рассказывают, куда детей отправляют, если никто не возьмёт. В детдома, где дерутся и всё отбирают старшие. А Сашку и Костика там сразу сломают, они слабые. Вы же хорошая, я помню, как вы на Глебку смотрели. Посмотрите так на нас.
Лена встала. У неё дрожали руки, но она их спрятала в карманы.
— Олеся, я не могу просто взять и посмотреть. Это не работает так.
— А вы попробуйте, — сказала Олеся, тоже вставая. — Только не уходите сейчас и не говорите «нет». Скажите, что подумаете. Мне врать будут, что вы забыли про нас. А вы скажите честно: «Я подумаю». И я буду ждать. Я терпеливая.
Лена вышла из центра на воздух, и её чуть не стошнило прямо у крыльца. Она стояла, держась за перила, и уговаривала себя: «Это манипуляция. Её научили эти слова говорить, может, даже инспектор подсказала. Это неправда. Она воровка, она опасна для моих детей». Но перед глазами стояла не улыбка Олеси, а то, как она сказала про папку и про окно. И про «вот бы меня так».
Вечером она всё пересказала Андрею. Тот слушал молча, а потом задал только один вопрос:
— Ты хочешь их забрать?
— Нет! — крикнула Лена, и слёзы, которые она держала весь день, брызнули из глаз. — Не хочу! Я не знаю, как накормить пять ртов, я не знаю, как лечить Сашину голову и выбивать из Олеси эту лагерную психологию. Я не хочу, чтобы Егорка снова начал заикаться, глядя на их истерики. Я вообще не уверена, что Олеся не обворует нас до нитки и не подожжёт квартиру просто потому, что ей станет скучно! Я просто обычная баба, а не мать Тереза, и никаких ресурсов у меня на этот подвиг нет!
— Тогда в чём дело? — Андрей развёл руками. — Не хочешь, не бери. Ты же всё понимаешь.
— Дело в том, что я теперь не могу перестать об этом думать, — выдохнула Лена. — Эта мелкая зараза сидит у меня в голове. Она смотрит и ждёт, что я подумаю. И я думаю, Андрюш, каждую минуту. А что, если мы с тобой рехнёмся и попробуем? Мы же потеряем всё — ипотеку, отпуск, спокойствие, нервы наших детей. Всё, на что мы пахали десять лет.
Андрей встал, подошёл к жене и взял её за плечи.
— Лен, я тебя знаю. Ты сейчас мучаешься, потому что ты живая, а не деревянная. Но давай я тебе кое-что скажу как муж и отец. Если мы их возьмём, мы возненавидим их через месяц. Эта ненависть будет разъедать всё. Ты не сможешь вытянуть семерых. Это не подвиг, это медленное убийство нас всех. И эти дети не виноваты, но они ходячее несчастье, и мы им не поможем, если будем жить с ними в однушке и считать копейки. Им нужна семья, да, но не такая. Им нужна другая семья.
Лена вытерла лицо рукавом. Она знала, что муж прав. Чёрт возьми, как же он был прав! Но оставался ещё один гвоздь, который не давал ей покоя. И через два дня она снова приехала в центр, без звонка.
— Я хочу поговорить не с Олесей, а со старшим инспектором, — сказала Лена.
Их провели в кабинет, и Лена села напротив женщины в строгом костюме.
— Меня зовут Елена Валерьевна. Я сестра Марины Лапиной, — начала Лена ровным, почти официальным тоном. — Я не буду оформлять опеку. Это невозможно. У меня нет жилплощади, и мы с мужем морально не готовы к такой нагрузке. Это окончательное решение.
Инспектор кивнула, привычно занося это в протокол.
— Но у меня есть к вам предложение, — продолжила Лена. — У меня есть материнский капитал за второго ребёнка, я его не трогала, и мы с мужем накопили кое-что на первый взнос по ипотеке. Мы не можем забрать детей, но мы можем помочь им деньгами. Я хочу официально, через нотариуса и опеку, открыть целевой счёт на имя каждого ребёнка. И перечислять туда ежемесячно пять тысяч рублей на каждого. Это немного, но за несколько лет набежит. Эти деньги нельзя будет снять просто так, только на их нужды — образование, лечение или жильё, когда вырастут. А ещё я хочу забирать их на все каникулы и праздники к нам, если это разрешено. Пусть они не живут с нами постоянно, это невозможно, но у них должно быть место, куда они могут приехать в гости, где им накроют стол и положат спать в чистой постели. Хотя бы так. Я не брошу их совсем, но и не разрушу свою семью. Это всё, что я могу.
Инспектор смотрела на неё не мигая, а потом вдруг сняла очки и протёрла их.
— Вы первая из родственников, кто предлагает что-то материальное, — сказала она. — Обычно либо кричат «заберите их с глаз долой», либо рыдают «мы не справимся» и пропадают навсегда. Ваше предложение нестандартное, но я передам его в органы опеки. Думаю, вам пойдут навстречу.
Лена вышла из центра и села в автобус. В груди было нелегко, но та кислота, что разъедала её изнутри, кажется, перестала жечь. Она не стала героиней, не взвалила на себя непосильную ношу.
Она предала сестру? Ну, сестра сама предала в тот момент, когда выбрала Крым вместо своих детей. А она, Лена, выбрала своих сыновей, их покой и будущее. Но при этом она оставила щель, маленькую лазейку для тех троих. Не дверь, нет, двери у неё на них не хватит. Но форточку. Деньги, которые помогут им когда-то встать на ноги. Гостевой режим, который покажет, что мир не всегда состоит из пьяных оргий и ремня.
Когда Лена пришла домой и рассказала всё Андрею, тот долго молчал, а потом сказал:
— Пять тысяч на каждого, это пятнадцать в месяц. Плюс еда, когда они здесь на каникулах. Потянем?
— Потянем, — кивнула Лена. — Без расширения, конечно. Ещё пару лет в однушке.
— Ну, ничего, — Андрей обнял её. — Зато, когда наши пацаны вырастут, нам не стыдно будет им в глаза смотреть. И эти трое, может, если мозги у них встанут на место, тоже поймут, что их не бросили. Просто не смогли взять, но не бросили. А это, Лен, большая разница.
Через неделю Лена снова поехала в центр. Ей разрешили короткое свидание со всеми троими. Олеся стояла, насупившись, Сашка жался к стене, а Костик сидел на руках у воспитательницы и пускал пузыри.
— Олеся, — сказала Лена. — Я подумала. Я не могу тебя забрать сейчас. У меня правда нет сил и нет комнаты.
Олеся дернулась, как от удара, и глаза её сразу стали злыми.
— Я так и думала, — прошипела она. — Все вы одинаковые.
— Стой, не шипи, — Лена взяла её за руку. Девочка попыталась вырвать, но Лена держала крепко. — Я не могу тебя забрать насовсем. Но я приеду за тобой, Сашей и Костиком на все осенние каникулы. И на зимние. И на летние. Вы будете приезжать к нам в гости. И ещё каждый месяц, начиная с этого, я кладу на счёт в банке деньги для вас. Вас троих. К совершеннолетию там будет сумма. Не огромная, но её хватит, чтобы снять квартиру или купить то, что надо для учёбы. Это не игрушка и не подачка. Это моя работа. Я буду на вас пахать. Но жить мы вместе не можем, Олесь. Потому что если мы начнём жить вместе, мы загрызём друг друга, и в итоге вы снова окажетесь здесь. А так у тебя будет дом на каникулах и счёт в банке. Ты слышишь меня?
Олеся подняла глаза. Они всё ещё были колючими, но там затеплилось какое-то странное, недоверчивое вычисление. Она как будто пересчитывала услышанное, как купюры, проверяя, не фальшивые ли.
— И на каникулы вы нас правда заберёте? — спросила она. — А с Сашкой кто сидеть будет? У него же припадки бывают, если страшно.
— Андрей, мой муж, возьмёт отпуск. Или бабушку попросим, она обещала помогать, — сказала Лена. — Мы что-нибудь придумаем. Это же не навсегда, это каникулы. Я люблю тебя, Олеся, не могу, потому что я тебя почти не знаю, но я тебя не брошу. Слышишь? Просто у меня есть и другие люди, которым я нужна.
Олеся долго молчала, а потом неловко, по-медвежьи, ткнулась головой Лене в плечо. Не обняла, а именно ткнулась, как слепой щенок. И тут же отстранилась.
— Ладно, — сказала она. — Мы пока тут поживём. Но вы про каникулы не забудьте. Я запомнила. Я всё запоминаю.
Лена вышла на улицу, и на этот раз её не тошнило. Было тяжело, да, и страх никуда не делся. Она понимала, что Олеся может сто раз обмануть, что Сашка может не вылечиться, что жизнь подкинет ещё не один сюрприз. Но она сделала единственное, что могла сделать, чтобы остаться человеком. Она не стала героиней, которая кладёт жизнь на алтарь чужих ошибок. Она стала тем, кто просто протянул руку, не давая упасть окончательно. И этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы вечером спокойно смотреть мужу в глаза.
А Марина… Марина прислала открытку из Крыма через месяц. На обороте корявым почерком было написано: «Ленка, спасибо, что не бросила моих. Я знала, что ты вывезешь. Ты ж у нас сильная». Лена прочитала, аккуратно порвала картонку на четыре части и выкинула в мусорное ведро. Вот это ей было нести уже совершенно необязательно. Своя ноша у каждого, а сестринские приветы из Крыма пусть летят по ветру.
