На полке у прилавка всё стояло по делу: мутовка, трубка для проб, флаконы, воронка, цедилка с ватой. Кружка была лишняя.
Феня сняла её с полки, повертела, понюхала. Пахло молоком, и по стенке изнутри шёл сухой белый ободок: споласкивали, да не мыли.
Спросить было не у кого. Феня поставила кружку на место и взялась за мутовку: у Ошурковых уже слили, а очередь стояла до самой дороги.
За дверью уже шумели. Пункт открывался в шесть, а очередь собиралась в половине шестого, и половина этой очереди была теперь незнакомая: в мае пятидесятого колхозы свели, деревни сложили в один, и на пункт пошли бабы из Заречья и с Малого Двора, которых Феня и в лицо-то не знала.
– Феодосия! – крикнули от порога. – Ты там уснула, что ли, над нашим добром? Молоко-то киснет, покуда ты его баламутишь!
– Не баламучу, Харитина Егоровна, а мешаю, как положено, – Феня подняла мутовку, дала стечь. – Сверху сливки, снизу пожиже. Меряют середину, а середина только тогда середина, когда всё перемешано.
– Ой, грамотная! – Харитина протолкнулась вперёд и стукнула бидоном о прилавок. – Анфиса Фоминична двадцать лет тут стояла и никого не баламутила. И все живы!
– Анфиса Фоминична и меня растила, – сказала Феня. – Я у неё с двенадцати лет.
– А поставили тебя.
– Меня. Зимой в районе курсы кончила, с бумагой. Пункт теперь один на весь колхоз, велено, чтоб с бумагой.
– Ой, бумага! Бумагой корову не выдоишь!
– А без бумаги её и не запишешь.
Харитина отвернулась к очереди – жаловаться.
– Бабы, вы поглядите на неё! Мешает и мешает, ровно кашу варит!
– Тебе-то что, Егоровна? – отозвались из хвоста. – Тебе бы только вперёд всех влезть!
– А я и влезу! У меня две коровы, а не полторы курицы!
Очередь засмеялась. Феня записала литры в её книжку, макнула трубку в перемешанное, взяла пробу, слила во флакончик, надписала карандашом. Руки делали сами, а в голове стоял этот ободок.
Приёмщицей на пункт её поставили с первого июля, и шёл сейчас последний день месяца.
Последней стояла Нюрка, Варварина старшая, девять лет, в отцовом картузе. Бидон был ей тяжёл, и она тащила его двумя руками, откидываясь назад.
– Тётя Феня, а мамка велела записать всё как есть, – объявила Нюрка и подсадила бидон на прилавок обеими руками. – Она сказала: пусть пишет как есть, мне подачек не надо!
– Так я и пишу как есть, – Феня приняла бидон. – Ты матери передай, что я иначе не умею.
– А ещё она сказала, что ты в тётю Анфису пошла лицом, а характером не пошла.
– Это хорошо или плохо?
– Не зна-аю… Она это сердито говорила.
Принятое Феня сливала в общие фляги, фляги опускала в ледник, в холодную воду, и на солнышке у крыльца им стоять не давала. Первый месяц шёл, и ошибиться было нельзя: пункт теперь один на три деревни, и отдать его в Заречье могли за одну неделю.
К девяти приехал Никанор с телегой, забрал фляги на маслозавод и привёз оттуда бочку обрата – его на пункт возвращали сдатчикам, и по вечерам за ним приходили с вёдрами, кто телёнка выпаивал, кто поросёнка. Ледник при пункте копали в тридцать восьмом, всем селом, и лёд в нём держался до сентября. Никанор слез с телеги, обошёл кобылу, потрогал чересседельник и только потом достал из-за пазухи сложенную вчетверо бумажку.
– Я на этот завод езжу с сорок шестого года, и дорога с каждым летом хуже! – объявил он с порога и только потом протянул бумажку. – Ты сядь сперва. Тебе от мастера. Варфоломей писал сам, я не читал, врать не буду. Только он при этом рта не раскрыл, а это у него хуже крика!
Феня развернула. Три строки, ни здравствуй, ни прощай: «Завтра буду. По жиру за май, июнь и июль у пункта расхождение. Приготовь книгу».
***
Варфоломей приехал в тот же вечер, ждать до завтра не стал – на попутной, в пыли по колено, и первое, что сделал, – попросил напиться. Феня подала ковш. На кружку он даже не посмотрел.
– Считать умеешь? – спросил он, раскладывая на прилавке свои листы.
– Умею.
– Тогда считай со мной, чтоб потом не говорила, что я тебя обидел.
Он читал вслух: сколько литров прошло по книге пункта за май, сколько за июнь, сколько за июль. Сколько по этим литрам вышло жиру после пересчёта. И сколько жиру принял завод от этого самого пункта за те же месяцы. Читал не спеша, дважды повторяя каждую строку, и от этого делалось только хуже.
– Ну? – сказал он. – Слышишь разницу?
– Слышу.
– А теперь скажи мне, куда он делся, жир. У меня цифра, а не характер. Цифра говорит: пункт записал людям больше, чем отдал заводу.
– Я июль вела.
– Июль ты. А май и июнь вела Анфиса Фоминична, – Варфоломей сложил листы и придавил их гирькой от весов. – Расхождение началось до тебя. Только акт-то я составлю один, на пункт. А дальше уж не мне решать, кого он потянет.
– А если покрыть?
– Если до конца августа счёт сойдётся, никакого акта не будет, и я про эту поездку забуду с превеликим удовольствием. У меня своих бед хватает. – Он поглядел на неё внимательнее. – Сколько тебе лет-то?
– Восемнадцать.
– Восемнадцать, – повторил он. – Мне вот сорок пять, и я бы на твоём месте заплакал. А ты не плачь, ты книгу листай.
Считать Феня умела с малых лет. В сорок седьмом, когда отменили карточки и в сельпо привезли белый хлеб, ей было пятнадцать, и соседки совали ей свои списки: у Фени не сбивалось.
Ночь Феня листала книгу. Керосин выжгла весь, и к рассвету от строчек рябило. Июль сходился. Каждый её день сходился: литры, жир, отметка в книжке двора. А май и июнь стояли ровные, красивые, тёткиной рукой, и жиру в них было столько, что хоть маслом торгуй.
Под утро в окно стукнули. Харитина, с бидоном, в четвёртом часу.
– Прими сейчас, а? Мне в район ехать!
– Приму, – она открыла ставню. – Только вы, Харитина Егоровна, с бидоном в четвёртом часу больше не ходите. Пункт открывается в шесть, а не когда вам вздумается.
***
Телятник стоял на другом конце села, за прудом. Анфиса Фоминична вышла с ведром, поглядела на племянницу и заговорила первой.
– Ледник не растаял?
– Не растаял.
– Лёд-то с зимы, его до сентября хватает, если дверь не распахивать всякий раз. – Она поставила ведро. – Ну, говори, чего пришла. Ты ко мне не ходишь без дела вторую неделю.
– Не хожу, – согласилась Феня. – Потому что вы со мной не разговариваете.
– Я разговариваю. Я не одобряю. Это разное.
– Тёть Анфис, я не просилась на ваше место.
– Знаю, что не просилась. Я тот пункт приняла в тридцатом. Двадцать лет отстояла, а меня и не спросили никто.
Сели на брёвнах у стены. За загородкой возились телята – те самые, которых она теперь и выпаивала обратом с завода. Когда её спрашивали, обидно ли на телятнике, она отвечала, что телёнок хоть не спорит.
– Варфоломей приезжал.
– Слыхала… Он к нам в село ездит чаще, чем к жене.
– У пункта по жиру недостача. За май, июнь и июль.
– Значит, посчитали плохо…
– Я июль сама считала.
– Значит, за июль ты и отвечай, – тётка подняла ведро и переставила его в тень. – А в чужие месяцы не лезь. Мера мерой, а люди людями, Феня. Ты вон меряешь, меряешь, а Ошуркова уже говорит, что при мне у неё молоко было богаче. Ты понимаешь, что это про тебя говорят, а не про молоко?
– Понимаю.
– Ничего ты не понимаешь. Тебе бумага мать, а мне люди.
Феня подождала. У тётки была привычка: сказать резко, а потом самой смягчить, если её не перебивать.
– Тёть Анфис, а кружка чья?
Смягчения не вышло. Тётка взяла ведро, встала и пошла к загородке. На полдороге остановилась.
– Воду я из неё пила. В жару. – Она так и не обернулась. – Иди домой, Феодосия, у меня выпойка.
***
Про находку свою Феня забыла бы. Своих забот хватало: за неделю до конца августа пошёл дождь, дорогу развезло, Никанор ругался на всё сразу, и фляги стояли в леднике дольше положенного.
Пришла Варвара – с бидоном, с Нюркой и с Гошкой, которому шёл шестой год. Поставила бидон, вынула из-за пазухи книжку, разгладила.
– Пиши.
Феня перемешала, взяла пробу, записала литры. Варвара глядела, как она пишет, потом в свою книжку и говорила всё резче.
– Мало.
– Столько принесли.
– Я не про то, сколько принесла! Я про то, сколько выходит. У меня к августу должно было почти закрыться. Мне Анфиса Фоминична в июне так и говорила: тебе, мол, немного осталось, ты у нас коровой богатая.
– Она так сказала?
– Так и сказала. – Варвара поймала Гошку за плечо, чтоб не лез к флягам. – А у тебя, гляжу, я бедная. Ты, Феодосия, не думай, что я не понимаю! Вдова с ребятами – значит, можно и обсчитать, всё стерпит.
– Я вас не обсчитываю.
– А кто?
Нюрка, которой надоело слушать взрослых, дотянулась до полки и взяла ту самую кружку.
– Мам, гляди, наша!
– Что значит – наша? – спросила Феня.
– А тётя Анфиса нам всегда из неё черпала, – Нюрка держала кружку обеими руками. – Она в мамкином бидоне палкой не крутила, как ты. Она прямо сверху зачерпнёт, где пенка, и в свою бутылочку сольёт. Мне давала подержать. Пенка вкусная.
Стало тихо. Даже Гошка перестал сопеть.
– Нюрка, – сказала Варвара медленно, – ты чего мелешь?
– Ничего не мелю. Я держала.
Феня взяла кружку у Нюрки и опять поглядела внутрь. Ободок шёл ровно, одной высоты: черпали всегда до одного места.
– Варвара, – сказала она, – постойте пять минут. Я вам покажу.
Она сняла крышку с Варвариного бидона, не трогая молока, и зачерпнула кружкой сверху – там, где стоял густой отстоявшийся верх. Слила во флакон, надписала. Потом взяла мутовку, перемешала как следует, дала успокоиться и взяла вторую пробу трубкой, из середины. Надписала и её.
– Жир меряют на заводе, у нас тут одна проба, – сказала она. – Но я в районе на курсах сама крутила. И скажу вам наперёд: в первой будет больше. Жир лёгкий, он всегда наверх идёт. Оттого и сливки снимают сверху. Кто черпает сверху, у того молоко всегда богатое.
Варвара не отвечала так долго, что Нюрка успела дважды дёрнуть её за рукав.
– Погоди… – Варвара шагнула к прилавку и про Гошку забыла. – Так у меня что же, всё это время в книжке чужое стояло?
– В книжке стояло ваше молоко. Только жиру в нём было меньше, чем записано.
– А кто ж мне тогда прибавлял-то?
Феня поставила её обратно на полку, к флаконам.
– Это я и хочу спросить.
***
Дома тётка чистила лук, и слёзы у неё текли законные, луковые.
Феня поставила на стол два флакона.
– Из одного бидона. Один зачерпнут сверху, второй взят после мутовки. Отвезу оба Варфоломею и попрошу померить. Хотите, скажу, что выйдет?
Анфиса Фоминична отложила нож.
– Не хочу.
– И я не хочу.
– Тогда чего пришла?
– Чтобы вы мне сами сказали.
Тётка сощурилась от лука, отодвинула миску и заговорила ровно, точно отчёт сдавала.
– Я не воровала, Феня! Ни капли себе. У меня в дому масла отродясь лишнего не бывало, ты со мной шесть лет за одним столом ешь, ты знаешь… Я перекладывала.
– Как это?
– А так. У Ошурковых корова по ведру даёт, у них и без меня всё закрыто в июле. У Харитины две коровы и никого на руках. А у Варвары одна корова, полна изба ребят и обязательство ровно такое же, как у Ошурковых. Одинаковое, Феня, слышишь? Государству одинаково, а жизнь не одинаковая! Вот я и черпала: у кого погуще – со дна, у кого одна корова и полна изба – сверху, с пенкой. Никто не в убытке, а Варвара к осени закрыта и спит спокойно.
– Пункт в убытке.
– Пункт не человек…
– За пункт отвечает человек. Вы.
– Двадцать лет сходилось. Тютелька в тютельку сходилось, потому что я всё село в голове держала: у кого прибыло, у кого убыло. А в мае свели деревни, и мне на пункт пошло Заречье и Малый Двор. Сто с лишним дворов чужих! У кого там густо, у кого пусто – я не знаю и знать не успела. Прибавлять привыкла, а убавлять стало не у кого…
– И вы прибавляли.
– Прибавляла, – она сказала это спокойно, и от спокойствия было хуже. – Думала – дотяну до сенокоса, там надои поднимутся, само выровняется. Не выровнялось.
– Тёть Анфис, у вас до конца августа.
– У меня, – она усмехнулась. – Слава богу, что не у тебя.
– У нас. Или вы думаете, я одна на этом пункте, а вы на телятнике, и мы теперь чужие?
– Я думаю, что ты сейчас пойдёшь и всё расскажешь.
Феня встала, дошла до двери и там остановилась, не оборачиваясь.
– Хуже. Я расскажу не Варфоломею. Я расскажу людям.
***
Собрались у пункта в воскресенье, после дойки. Заречье и Малый Двор явились почти целиком. Феня вынесла книгу, поставила на прилавок и залезла на приступок, чтоб её видели и с задних мест.
Она рассказала как есть. Что у пункта недостача по жиру за всё лето. Что жир этот не пропал по дороге и никто его не выпил: он был записан в книжки, но его не было в бидонах. Что записывала так Анфиса Фоминична, и записывала это не в свой карман: всё уходило тем, у кого одна корова и полна изба ребят.
Пока говорила – стояла тишина. Как договорила – село будто прорвало.
– Родную тётку! – ахнула Харитина. – Ты подумай, люди, а! Она её растила, поила, кормила, а та её при всём народе – под суд!
– Не под суд. Как раз наоборот.
– Наоборот у неё! Ты бы помалкивала да носила потихоньку, оно бы само и разошлось!
– Не разошлось бы. Оно бы каждый месяц росло.
– Как это наоборот?
– А так, что покрывать нечем. Я могу молчать до сентября, а первого числа приедет Варфоломей и составит акт. И тогда будет уже не пересчёт, а предупреждение, а после предупреждения десять дней, а после десяти дней народный суд, штраф и опись. Дом и рухлядь не опишут, а корову опишут. Вам это надо?
– Нам это не надо, – сказал кто-то из Заречья. – Нам-то и молока того не видали.
– А вам и не придётся. У кого в книжке чужого не стояло, тем добирать нечего.
И вот тут поднялась Варвара – из самой гущи.
– Значит, я! – крикнула она. – Значит, это на мне ездили, да? Значит, я тут побирушка при живых руках?! Я, что ли, просила?
– Не просили. Вы и не знали.
– От этого не легче! Мне теперь всю жизнь глаза колоть будут: вон Варварино молоко, которое не Варварино!
– Не будут. Я при всех считаю, при всех и скажу, чьё оно. – Феня открыла книгу. – Варвара Ильинична, идите сюда.
Варвара пошла к прилавку, и бабы перед ней расступились. Феня велела принести её бидон с утренней дойки, перемешала при народе, дала всем поглядеть на мутовку, взяла пробу трубкой из середины и подняла флакон на свет.
– Вот эту я отвезу мерить. И теперь слушайте, что я скажу, а осенью проверите. У Варвары корова хоть и одна, да молоко у неё жирное – жирнее, чем в среднем по нашему пункту. Ей за жир зачтут больше литров, чем она принесла. Кто-то добрый тут ни при чём. Молоко у неё такое. Так по правилам считают всем!
– Врёшь, – выговорила Варвара.
– Через неделю посмотрим.
Считали до сумерек. Феня выписывала на отдельный лист: двор, месяц, сколько чужого. Село стояло и глядело на свои же фамилии. Кому-то выходило по ведру, кому-то по два, у одной семьи набежало столько, что баба села прямо на траву.
– Молоком не потянем, – сказал наконец Ошурков, старший в своём дворе. – До сентября неделя, а корова не кран!
– Маслом можно, – Феня перевернула страницу. – Топлёное берут в зачёт вместо молока, за кило зачтут прилично. У кого масло есть – несите масло, я приму и запишу.
– А у кого ни того, ни другого?
– За того дотянет тот, у кого есть, – сказала Харитина Егоровна, и все обернулись, потому что от неё этого не ждали. – Чего вылупились? У меня две коровы и полон погреб. Я вам не Анфиса Фоминична, я вслух даю, при свидетелях.
***
Неделю село носило на пункт. Кто молоко, кто топлёное масло. Никанор возил на завод по два раза в день и ругался, что кобыла ему не паровоз, а сам вставал в четыре.
Масло Феня принимала при двух свидетелях и записывала в тот же лист, чтобы всякий мог проверить свою строку по своей книжке. Счёт сводила каждый вечер заново, и каждый вечер не хватало. В четверг с завода пришла бумага, что жир по последним флягам пошёл выше обычного, – это была первая хорошая новость за месяц. В субботу она свела всё в один столбец и не ложилась до света: недоставало на ведро с небольшим.
Варвара пришла через день, с маслом.
– Ты не соврала, – сказала она, не глядя. – За жир мне и правда зачли больше, чем я принесла.
– Знаю, я и записывала.
– Тогда прими масло… Тёткино с меня сойдёт до последней капли. – Она поставила кубышку и наконец подняла глаза. – А ты чего думала? Что я на чужом поеду? Я, Феодосия, всю жизнь думала, что у меня корова хорошая. И правда хорошая. Мне за неё стыдиться нечего, а за подарки, которых не просила, я спасибо не скажу.
Первого сентября приехал Варфоломей. Считал долго, дважды, шевеля губами, потом сложил листы и накрыл их картузом.
– Сошлось, – сказал он. – По жиру сошлось, по литрам сошлось. Акта не будет! – Он поглядел на Феню иначе, чем в июле. – Восемнадцать, говоришь…
– Уже почти девятнадцать.
– Ну, живи… – Он спрятал листы. – Только имей в виду: тебе тут теперь долго будут кланяться и долго не простят. Люди такие.
Люди и правда были такие. Кланялись и не прощали. Харитина при встрече здоровалась первой и тут же говорила кому-нибудь в спину, что вот, мол, племянница выискалась. Ошурковы неделю ходили с бидонами к пункту в Заречье, за пять вёрст, а потом перестали – далеко.
А тётка не разговаривала.
Не разговаривала весь сентябрь. Феня носила ей на телятник то хлеба, то сахару, ставила на приступок и уходила, и Анфиса Фоминична брала, но в окно не смотрела.
***
Пришла она сама, в конце октября, когда пункт уже топили.
Постояла у порога, оглядела прилавок, весы, книгу, фляги под тряпкой. Углядела на полке кружку рядом с мутовкой.
– Не выбросила.
– Не выбросила.
– А зря. – Тётка сняла кружку с полки и подержала на весу, прикидывая. – Знаешь, что обиднее всего? Я ведь думала, что я добрая. Двадцать лет так думала… А выходит, я была не добрая, а хитрая. Добрая – это когда своё отдаёшь. А я чужое перекладывала и себя за это хвалила.
– Вы Варваре, как она овдовела, корову помогали купить. Своими.
– Кто тебе сказал?
– Она.
Тётка поставила её на прилавок, донышком стукнув.
– Пункт я тебе оставила, а тётку ты потеряла, – сказала она. – Ты уж не обижайся, Феня. Я тебя люблю… а разговаривать с тобой пока не могу.
– Тётку я из суда вынула. Год не поговорим – переживём. Мне вас всю жизнь надо, а не в этом году.
Анфиса Фоминична постояла, пожевала губами и вдруг сделалась старая-старая, а потом опять обыкновенная.
– Мешай, Феодосия, – сказала она от порога. – Слышишь? Всегда мешай. И людям в жизнь не мешай, а молоко мешай.
Вечером пришла Нюрка с ведром за обратом – Варвара выпаивала телёнка, и обрат теперь брали всем двором.
Феня сняла кружку с полки и подала ей.
– Держи. Твоя будет.
– Насовсем? – не поверила Нюрка.
– Насовсем. Обрат из неё черпай, сколько влезет. Хоть сверху, хоть со дна – он весь одинаковый, в нём жиру нету.
А по первому снегу тётка придёт на пункт сама, без дела: сядет у печки, будет глядеть, как племянница мешает мутовкой и пишет литры, и молчать. И только когда Феня закроет книгу, скажет – негромко, себе под нос, будто и не ей:
– Гуще мешай. Чтоб сверху снять было нечего.
