– Мама Лида печет пирожки с настоящей вишней, из сада, а у тебя они из замороженной — пресные, как мыло.
Девятилетний Артемка сказал это буднично, ковыряя вилкой остывшую запеканку. Он даже не поднял глаз, увлеченный созерцанием серого двора за окном.
Я замерла у раковины. Тряпка, которой я протирала столешницу, показалась неподъемной.
– Кто такая мама Лида, Тёма? – мой голос прозвучал слишком тихо, почти сипло.
– Ну, папина мама Лида, – сын пожал плечами, как будто объяснял глупому взрослому очевидные вещи. – Мы к ней в деревню ездили. Там собака есть, Дружок. И качели большие на березе. Папа сказал, чтобы я тебе не говорил, а то ты расстроишься. А чего расстраиваться-то? Пирожки правда вкуснее.
Вода из крана продолжала течь, с шумом ударяясь о металлическое дно раковины. На календаре была весна. Привычная, понятная, выстроенная за двенадцать лет брака жизнь только что рассыпалась от одного детского признания.
У мужа была только одна мать — Тамара Васильевна. Она жила в трех станциях метро от нас, пирожков не пекла принципиально и нянчиться с внуком не стремилась. Судя по всему, у сына появилась другая бабушка. И, судя по всему, давно.
Я выключила воду. В кухне стало тихо, было слышно, как на подоконнике бьется о стекло муха.
Муж возвращался с работы поздно, обычно около девяти. Последний год его строительная фирма постоянно брала объекты за городом, в области. «Объекты сложные, Наташ, надо контролировать», — говорил он, утыкаясь носом в мое плечо. Я верила. Сама работала в школе, уставала, ценила его вклад в семью.
Когда Игорь вошел в прихожую, я на кухне чистила картошку. Сын уже спал в своей комнате.
– Привет, – Игорь чмокнул меня в щеку. От него пахло бензином, морозным весенним воздухом и чем-то еще — едва уловимым, сладковатым. Ванилью?
– Как съездил? – я не повернулась. Нож срезал кожуру с картофелины толстой, неровной лентой.
– Тяжело. Подрядчики опять со сроками тянут. В Коломне на объекте весь день на ногах. Устал как собака.
– В Коломне, говоришь? – я отложила инструмент в сторону. – Тёма сегодня рассказывал про какую-то маму Лиду. И про собаку Дружка.
Игорь замер с расстегнутой наполовину курткой. Его плечи непроизвольно дернулись. Он попытался улыбнуться, но губы вышли какими-то деревянными.
– Какая мама Лида? Мало ли что ребенок в школе услышал. Или в планшете своем насмотрелся.
– Он сказал, что вы ездили туда вместе. На машине. И что ты просил мне не говорить.
Муж прошел на кухню и сел на стул, не снимая куртки. Его взгляд блуждал по полу, цеплялся за ножку стола, за плинтус — только не смотрел на меня.
– Наташ, ну ты чего? Ребенок пофантазировал, а ты уже следствие устроила. Давай поедим нормально.
***
Я ничего не стала выяснять в тот вечер. Просто поняла, что слова здесь больше не работают.
В субботу Игорь снова собрался «на объект» — сказал, что нужно принять цемент. Я молча согласилась. Как только его серая машина выехала со двора, я вызвала такси. Тёму оставила у подруги.
– За той серой машиной, пожалуйста, – сказала я водителю, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Только не близко.
Таксист, пожилой мужчина с грустными глазами, посмотрел на меня через зеркало заднего вида. Ничего не спросил. Видимо, возил таких пассажирок не в первый раз.
Мы ехали долго. Сначала по шоссе, потом свернули на проселочную дорогу. Места становились все более глухими. Поля, перелески, редкие дачные поселки. Примерно через полтора часа машина мужа затормозила у старого деревянного дома с крашеными в синий цвет ставнями.
Я попросила таксиста остановиться за поворотом и подождать, а сама пошла по обочине. Ноги в весенней грязи разъезжались, но я не замечала этого.
Возле дома стояли большие качели, подвешенные к толстой ветке старой березы. Из конуры у забора высунулась вислоухая собачья морда и негромко тявкнула. Дружок.
Дверь дома отворилась. На крыльцо вышла женщина. Не молодая блондинка, не длинноногая красавица, как обычно представляют разлучниц. Обычная женщина лет тридцати пяти. В простом сером свитере, домашних штанах, с волосами, собранными в небрежный пучок. Настоящая, домашняя.
Игорь вышел из машины, подошел к ней и обнял. Так обнимают дома после долгой разлуки. Естественно, спокойно. Она прижалась к его щеке, а потом забрала из его рук тяжелый пакет с продуктами.
***
Я не знаю, откуда во мне взялись силы, но я просто пошла к ним. Шаг за шагом, по мокрой траве.
Когда калитка скрипнула, они оба обернулись. Игорь побледнел , его рот приоткрылся, но ни одного слова он вымолвить не смог. Женщина нахмурилась, переводя взгляд с меня на него.
– Наташа… – наконец выдавил муж. Это было похоже на хрип. – Ты как здесь?
– Тёма сказал, что здесь пирожки вкусные, – я посмотрела прямо в глаза той, другой. – Здравствуйте. Вы, значит, мама Лида?
Женщина растерялась, но лишь на секунду. В ее глазах не было злости или страха, скорее — глубокая, застарелая усталость.
– Лидия, – тихо сказала она. – Заходите в дом. Не во дворе же разговаривать.
Внутри дом оказался теплым, пахнущим сухими травами, деревом и той самой вишней. На кухне стоял круглый стол, накрытый чистой скатертью. В углу тихо тикали старые настенные часы.
Мы сели. Игорь остался стоять у двери, как провинившийся школьник, прижавшись спиной к косяку. Он выглядел чужим и в этом доме, и в моей жизни.
– Я не знала, что у него есть семья, – Лидия поставила передо мной чашку. Рука ее едва заметно дрожала, ложечка звякнула о фарфор.
– Точнее, он говорил, что разведен. Давно. Что сын живет с бывшей женой, а он просто помогает. Он к нам три года приезжает. У нас дочка растет. Аленка. Ей два с половиной. Сейчас у бабушки, моей мамы. Она и есть баба Лида, в честь нее и дочку назвали. А Тёмка, когда приезжал, меня стал звать мамой Лидой — то ли перепутал маленьким, то ли за Алёнкой повторял.
Я смотрела на плавающую в чашке чаинку. Три года. Муж жил на две семьи. Строил здесь качели, покупал продукты, воспитывал маленькую дочь. А мне рассказывал про тяжелые объекты в Коломне.
– Зачем ты Тёму сюда привозил? – я повернулась к Игорю.
Муж заговорил сбивчиво, глотая окончания слов:
– Я хотел… Я думал, они подрастут, познакомятся. Наташ, ну вышло так. Я запутался. Я вас обеих люблю. Не мог выбрать.
***
Лидия посмотрела на Игоря. Долго, внимательно, словно видела его впервые.
– Любишь? – переспросила она без усмешки, с какой-то горькой жалостью. – Ты себя любишь, Игорек. Чтобы везде тепло было, везде пирожки пекли. А нам врал. Каждое твое слово — вранье.
Она встала, подошла к вешалке у двери, сняла его куртку и протянула ему.
– Уходи, Игорь. К жене, на объект, куда хочешь. Сюда больше не приезжай. Вещи твои я в сумку сложу и у ворот оставлю.
Муж попытался что-то сказать, сделать шаг к ней, потом ко мне. Но мы обе молчали.
Я поднялась. Чай остался нетронутым.
– Спасибо, Лида, – сказала я, направляясь к выходу.
На крыльце весенний ветер резко дунул в лицо, принося запах сырой земли. Серая машина Игоря стояла посреди двора, грязная, нелепая. Я пошла к дороге, зная, что такси еще ждет меня за поворотом. Сзади хлопнула тяжелая деревянная дверь дома. Одна на двоих точка была поставлена.
