— Ого. А это что?
— Диван, Галина Петровна.
— Я вижу, что диван. А старый куда?
— Выкинули. Развалился совсем.
Свекровь обошла диван кругом. Потрогала обивку. Постучала по подлокотнику.
— Мягкий какой. И светлый. Дети будут пачкать.
— У нас уже не дети. Оле шестнадцать.
— Всё равно. Светлый — это глупо.
Она села. Помолчала. Потом сказала:
— Ты бы лучше сыну туфли купила.
— Какие туфли?
— Нормальные туфли. Он в чём ходит? В кроссовках. Мужчина в кроссовках — это стыдно.
— Галина Петровна, Сергей сам не хочет туфли. Ему неудобно.
— Ему мать виднее. Я его растила, знаю, что ему нужно.
Я стояла у окна. Смотрела на неё. Диван был новый. Красивый. Тёмно-серый, с мягкими подушками. Мы с Сергеем выбирали его три месяца. Копили полгода.
Она даже не спросила, сколько стоит. Не похвалила. Сразу — «туфли».
— Серёжа дома? — спросила она.
— На работе.
— А Оля?
— В школе.
— Ну, я подожду.
Она сняла пальто. Повесила на стул. Прошла на кухню.
— Чай будешь? — спросила я.
— Налей.
Я поставила чайник. Достала чашки. Свекровь сидела за столом, оглядывала кухню.
— Холодильник новый?
— Старый. Вы его видели сто раз.
— Не помню.
Она всегда так. Приедет — всё рассматривает. Всё комментирует. Никогда не похвалит.
Мы с Сергеем поженились пятнадцать лет назад. Я тогда была молоденькая, глупая. Думала — свекровь полюбит. Буду стараться, угождать.
Она не полюбила.
Сначала говорила, что я плохо готовлю. Потом — что плохо убираю. Потом — что плохо воспитываю Олю.
Я старалась. Училась готовить по её рецептам. Убиралась каждый день. С Олей занималась.
Она всё равно была недовольна.
— Ты какая-то холодная, — говорила она. — Не чувствую тепла.
Я не знала, что делать. Я не умею быть тёплой, когда меня критикуют каждый день.
Сергей говорил: «Не обращай внимания. Она такая». Но я обращала. Потому что жить с этим невозможно.
Чайник закипел. Я заварила чай. Поставила перед ней печенье.
— Спасибо, — сказала она. — А это печенье магазинное?
— Магазинное.
— Надо было домашнее испечь. Оля любит.
— Оля в школе. Она не просила.
— Я прошу.
Я промолчала.
Она отпила чай. Посмотрела на меня.
— Выглядишь уставшей.
— Спасибо.
— Не за что. Это не комплимент. Тебе надо отдыхать больше.
— Я отдыхаю.
— Не видно.
Я встала. Убрала чашки. Она смотрела на меня.
— Ты обиделась?
— Нет.
— Обиделась. Я же тебе добра желаю. Хочу, чтобы сыну хорошо жилось.
— Ему хорошо живётся.
— Разве? В кроссовках ходит. Диван новый купили, а сын в старых ботинках.
— Галина Петровна, у него есть ботинки. Хорошие. Он просто не носит.
— Значит, не нравятся. Значит, плохо выбирала.
Я закрыла глаза. Посчитала до трёх.
— Я выбирала с ним.
— С ним? — она удивилась. — Мужчины не разбираются. Ты должна была сама.
Я не ответила.
Пришёл Сергей. Увидел мать — улыбнулся.
— Мам, ты приехала! А я не знал.
— Сюрприз хотела сделать, — она встала, обняла его. — Худой какой. Не кормит тебя.
— Мам, нормально всё.
— Диван новый видела. Красивый. Только зачем он вам? Старый был ещё нормальный.
— Развалился, мам.
— Починить можно было. А деньги на туфли бы потратили. Серёжа, ты в чём ходишь?
— В кроссовках, мам.
— Вот! А надо в туфлях. Мужчина должен выглядеть мужчиной.
— Мам, отстань. Мне удобно.
Она вздохнула. Посмотрела на меня. Я стояла у плиты, жарила котлеты.
— Она тебя испортила, — сказала свекровь громко, чтобы я слышала. — Совсем не заботится.
— Мам, прекрати.
— Что прекрати? Я правду говорю. Ты для неё работаешь, а она диваны покупает.
Я выключила плиту. Повернулась.
— Галина Петровна, я тоже работаю.
— А где? На своей полставки? Это не работа.
— У меня полный день. И зарплата нормальная.
— Нормальная — это какая? Как у Серёжи?
— Не как у Серёжи. Но на диван хватило.
Она хотела что-то сказать, но Сергей её перебил.
— Всё, мам. Хватит. Мы сами знаем, что нам нужно.
Она замолчала. Обиделась. Весь ужин просидела с каменным лицом. Котлеты не тронула. Сказала: «Не хочу».
После ужина она ушла в комнату Оли. Ждала, когда внучка вернётся из школы. Я мыла посуду. Сергей сидел за столом.
— Ты извини, — сказал он. — Она с характером.
— Я заметила.
— Ты не обижайся.
— Сереж, она уже пятнадцать лет меня критикует. Всё. Любую мелочь. Я устала.
— Я понимаю.
— Не понимаешь. Ты не слышишь, что она говорит.
— Слышу.
— И молчишь.
Он промолчал. Я вымыла последнюю тарелку. Вытерла руки.
— Если она скажет что-то про Олю, я не сдержусь.
— Не скажет.
— Скажет.
Вернулась Оля. Увидела бабушку — обрадовалась. Они не виделись два месяца.
— Бабуль, привет!
— Здравствуй, внучка. Выросла.
Оля обняла её. Повесила куртку. Прошла на кухню.
— Ой, диван новый! — сказала она.
— Да, — я улыбнулась. — Нравится?
— Очень. Мягкий. Можно на нём спать?
— Можно.
Свекровь посмотрела на меня. Потом на Олю.
— Ты, главное, учёбу не запускай. А то диваны потом не помогут.
— Бабуль, я учусь нормально.
— Нормально — это четвёрки и пятёрки.
— У меня четвёрки и пятёрки.
— А я слышала, по математике тройка.
Оля посмотрела на меня. Я замерла.
— Бабуль, откуда ты знаешь?
— Мне твоя мать сказала.
Я не говорила. Я вообще ей не звоню. Она придумала. Просто чтобы уколоть.
— Галина Петровна, — сказала я тихо. — Я не говорила про тройку.
— Ну, значит, кто-то другой.
— Никто другой не знает. Потому что тройки нет.
Оля смотрела на меня, потом на бабушку.
— У меня четвёрка, — сказала она. — Учительница сказала, четвёрка.
Свекровь пожала плечами.
— Мне так сказали. Я не виновата.
— Кто сказал? — спросила я.
— Не помню.
Она соврала. И все это знали. Сергей молчал. Оля покраснела. Я взяла дочку за руку.
— Иди в комнату, Оль. Я позову ужинать.
Она ушла. Я села напротив свекрови.
— Зачем вы это сделали?
— Что?
— Сказали про тройку. Её нет.
— Я ошиблась.
— Вы не ошиблись. Вы хотели её задеть. И меня.
— Что ты выдумываешь? — она встала. — Неблагодарная. Я к вам с душой, а ты…
— С душой? Вы пришли, раскритиковали диван, сказали, что я плохо готовлю, плохо выгляжу, плохо забочусь о муже. И про Олю придумали. Это называется с душой?
— Как ты разговариваешь со старшими?
— Как вы заслужили.
Сергей молчал. Смотрел в пол. Свекровь посмотрела на него.
— Серёжа, ты это слышишь?
— Слышу.
— И молчишь?
— Мам, ты правда зря про Олю.
— Ах, я зря? — она схватила пальто. — Ну и пожалуйста. Я ухожу.
— Уходите, — сказала я.
Она вышла. Хлопнула дверью. Сильно так, что картина со стены упала.
Мы сидели втроём на новом диване. Оля прижалась ко мне. Сергей смотрел в потолок.
— Ты правильно сделала, — сказал он.
— Что?
— Что не смолчала.
— Я пятнадцать лет молчала.
— Знаю. Прости.
Я не ожидала этих слов. Он никогда не извинялся за мать. Всегда говорил: «Не обращай внимания», «Она такая», «Ты слишком чувствительная».
А тут — «прости».
— Спасибо, — сказала я.
— Она больше не будет так делать.
— Откуда ты знаешь?
— Я с ней поговорю.
— Серёж, ты с ней говоришь пятнадцать лет. Она не слышит.
— Теперь услышит.
Он взял телефон. Вышел на балкон. Я слышала его голос — тихий, но жёсткий. Он говорил с матерью. Долго. Минут десять.
Вернулся. Сел рядом.
— Приедет через неделю. С тортом. Прощения попросит.
— Не надо мне прощения. Надо, чтобы она просто молчала.
— Молча она не умеет.
— Я знаю.
Оля засмеялась. Потом я засмеялась. Потом Сергей.
Мы сидели на новом диване, втроём. И это было хорошо.
Свекровь приехала через десять дней. С тортом. Извинилась перед Олей. Сказала: «Бабушка старая, глупая». Оля простила.
Передо мной она извинилась коротко: «Ну, прости, если что не так». Я кивнула.
Она больше не говорила про диван. И про туфли не говорила. И про готовку молчала.
Чай пили нормально. Без скандалов.
Когда она ушла, Оля сказала:
— Мам, а ты молодец.
— За что?
— Что не боишься её.
Я обняла дочку.
— Боюсь. Просто не показываю.
Она засмеялась. Я тоже.
Мы сидели на новом диване. Смотрели телевизор. И было тихо и спокойно.
