— Помоги-ка, мать. Сейчас раздвижку выну, половинки сдвину — и будет он вдвое меньше. А то стоит бандурой на полкухни, не обойти.
Зоя застыла в дверях с полотенцем через плечо и смотрела на меня так, будто я не стол собрался складывать, а избу подпалить.
— Захар. Ты в своём уме? Это же стол. Большой стол. Ты его сам делал.
— Делал. Тридцать лет назад делал. Тогда было кого за него сажать. А теперь чего ему пустому раскорячиваться? Сложим — и просторней. Я ж не выбрасываю. Половинки в кладовку, серединные доски на антресоль. Понадобится — за пять минут обратно растяну.
— Не тронь стол, — сказала Зоя тихо. И ушла на кухню, и там зачем-то долго гремела железом, хотя греметь там было нечем.
А я остался один на один со своей затеей. Присел на корточки, нашарил под столешницей шпингалеты, что сам когда-то врезал, отщёлкнул. Половины пошли друг к дружке туго, со скрипом — рассохлось дерево, тридцать лет всё-таки не шутка. Свёл я их, вынул две средние доски — и стол сделался вдвое короче. Аккуратный такой столик. Чужой.
Постоял я над ним. Засосало чего-то под ложечкой. Махнул рукой и понёс доски на антресоль.
***
Стол этот я делал, когда Оксанке нашей было шесть лет. Купить тогда такой — где? Очередь, талоны, да и в магазине стояли одни хлипкие, на гнутых ногах. А я к тому времени уже руками всё умел: всю жизнь на заводе у станка, слесарь, потом наладчик. Привёз с работы доброго бруса, выстрогал, склеил, врезал раздвижку с двумя вставными досками — чтоб в будни сложен, по-семейному, а в праздник растянут во всю длину, человек на двенадцать.
И ведь растягивался. По воскресеньям сходилась к нам вся родня: Зоина сестра с мужем, мои с гармошкой, кумовья, соседи забредали на огонёк. Я во главе садился — не потому, что важничал, а так само повелось. Не оттого, что главней всех. Просто моё место было там, с торца, у окна. Оттуда весь стол видать, всех слыхать. Кому подложить, кого приструнить, когда молодёжь расшумится, кому первое слово сказать.
А в мае мне стукнуло шестьдесят два, и проводили меня на пенсию. С завода. С грамотой, с букетом гвоздик, с речами. Пожали руку, сказали «отдыхайте, Захар Петрович, заслужили». И стал я дома.
Вот тут-то и началось.
***
Первое воскресенье после проводов сидим, чай пьём. Звонит Оксана — дочь наша. Весёлая, тараторит.
— Пап, привет! Слушай, мы тут с Глебом подумали: давай теперь по выходным у нас собираться, а? У нас же квартира новая, большая, кухня — танцуй не хочу. А вам с мамой чего колготиться, готовить на ораву, посуду потом перемывать? Вы наработались за жизнь. Приезжайте к нам — на готовенькое.
Глеб — это зять, муж её. Парень неплохой, в каком-то банке за компьютером сидит, бумажный человек, но добрый, дочку мою любит, детей растит. Чего ж.
— Ну, — говорю, — раз решили. Вам видней.
— Вот и хорошо! В субботу ждём. Я плов закажу с доставкой, не возись мама совсем.
Положил я трубку. Зоя смотрит.
— Чего хотела?
— Да к ним теперь, говорит, ездить будем. По выходным. У них просторно.
— А-а, — протянула Зоя. И больше ничего не сказала. Только чашку мою забрала, хотя я не допил.
Я себе сижу и думаю: и правда. Чего старикам у плиты париться. Дети заботятся, молодцы какие. Радоваться надо.
А радости отчего-то нет.
***
Дальше — больше. Через неделю приехал Глеб с какой-то коробкой, отвёрткой защёлкал у нас под раковиной.
— Захар Петрович, у вас же кран подкапывал. Я мастера вызвал, заодно и смеситель новый поставим, чтоб вы не лазили.
А я тот кран двадцать лет своей рукой подтягивал. Там и делов-то — прокладку сменить. Я уж и инструмент достал.
— Глеб, да я сам.
— Ну что вы, ей-богу. Сидите, отдыхайте. Чего вам под мойкой на спине корячиться. Мастер придёт — раз-раз и сделает.
Сел я. Отдыхаю. Смотрю, как чужой мужик мой кран крутит.
Потом Зое наняли женщину — раз в неделю прибираться. «Маме тяжело, полы мыть в её возрасте». Зоя поартачилась да согласилась: оно и легче. Стала у нас по средам ходить тётка с ведром, а Зоя при ней — как гостья в своём дому, не знает, куда руки деть.
И всё — с любовью. Всё — чтоб нам лучше. Я это понимал и злиться не имел права. На что злиться-то? Что заботятся? Другие бы радовались.
Я и радовался. Вслух.
— Правильно, — говорю. — Правильно, ребята. Отдыхайте от стариков. Отслужили своё — теперь на печку, грейся.
Зоя на меня глянула искоса:
— Ты эти слова брось. «На печку». Тебе шестьдесят два, а не девяносто.
— А что я. Я ничего. Я ж не жалуюсь.
В том и беда, что не жаловался. Жаловаться я сроду не умел. Я умел молчать да руками работать. А когда работы не стало и руки оказались ни к чему — я молчал ещё крепче.
***
К ним по субботам мы поездили недолго.
Квартира у Оксаны и впрямь хорошая. Только стол там — магазинный, стеклянный, на одной ноге, четверым тесно, а нас приедет восемь — и сидим, локтями толкаемся, тарелки на весу. Плов из коробки, вкусный, не спорю. Телевизор бубнит. Глеб в телефон косится — работа у него и в выходной. Оксана меж кухней и комнатой носится. Внук Артёмка, двенадцать лет, уткнулся в свой экран, в наушниках, его и не докличешься. Младшая, Алинка, шестилетка, под столом с куклой — ей тоже скучно среди взрослых, которые каждый сам по себе.
Посидели час. Разъехались.
В машине Зоя молчала всю дорогу, а у подъезда вдруг говорит:
— Не то это всё, Захар.
— Чего не то? Накормили, напоили. Чисто, светло.
— Не то, — повторила. И пошла наверх.
А я понял, что она права, да только сказать, в чём дело, не умел. Не то — и всё. Сидели восемь родных людей, а будто в приёмной у врача: каждый сам с собой, ждёт, когда можно домой.
И ещё одно я понял, чего вслух не сказал бы и под пыткой. Что нет у меня там места. С торца, у окна. Что я там — гость на стеклянной ноге.
***
С того дня я стал тихо собираться в сторону.
Завёл разговор, что неплохо бы лето пожить в деревне, в родительском дому — он стоит за сорок вёрст, пустой, я туда наведываюсь по весне да по осени.
— Поеду, — говорю Зое, — подремонтирую крышу, грядки вскопаю. А ты тут с молодыми. Им и просторней без меня будет, и тебе спокойней — не топчусь под ногами целыми днями.
— Один поедешь? — прищурилась Зоя.
— А чего такого. Не пропаду. Я мужик ещё крепкий.
— Крепкий он. — Зоя поджала губы. — Захар, ты от кого бежишь-то? От нас? Или от себя?
Я не ответил. Потому что ответа у меня не было, а врать жене за тридцать восемь лет так и не выучился.
А потом я и до стола добрался. До большого. Решил: чего ему стоять, место занимать, раз собираемся теперь не у нас. Вот тогда и затеял я ту самую складку, с которой всё и началось.
Сложил. Половинки развёл, доски снял. Стол стал маленький. Я сел за него один, налил себе чаю — и не лезет чай. Сижу за обрубком собственного стола и чувствую себя так, будто сам себя укоротил. На две доски.
***
Артёмка приезжал ко мне всё лето. Один, без родителей.
Прикатит на велике через полгорода — мать потом по телефону охает, что отпустила, — и ко мне в гараж. То цепь у него слетает, то восьмёрку на колесе поймал, то фонарик не горит. А на самом деле, я-то видел, не цепь ему нужна была. Посидеть ему было нужно. В гараже у меня тихо, верстак, тиски, железом пахнет, банки с гвоздями по полочкам — он эти банки с малолетства любил перебирать.
Только я тем летом и его отвадил. От обиды своей дурной.
— Деда, глянь, тормоз заедает.
— А ты к отцу поди. Он теперь у вас главный по технике. Мастера вызовет, тот тебе раз-раз и сделает.
Артёмка постоял, помолчал. Не маленький уже, понял, что деда не в духе.
— Папка в гайках не понимает, — сказал тихо. — Он в банке понимает. А в гайках — ты.
И ушёл, велик за рога повёл. А я остался с заедающим тормозом в руках, который он мне нарочно, что ли, оставил. Покрутил я тот тормоз, наладил за две минуты. И поставил велик в угол — ждать хозяина.
Хозяин не ехал неделю. И две.
***
В августе зашёл ко мне на лавочку сосед, Ефим. Старый мой приятель, мы с ним в домино под грибком режемся. Сел, закурил, вздохнул.
— Ну что, Петрович, и тебя на запасной путь загнали?
— В смысле?
— Да в прямом. Отработал — и в расход. Я как с автобазы ушёл, так и я никому. Сын: «Бать, отдыхай». А чего мне отдыхать, я отдыхать не нанимался, я работать привык. Нас, Захар, теперь берегут. Залюбят до смерти.
Сидим, два старых дурака, дымим, на прохожих глядим. И так мне горько от его слов, и так они в точку, что хоть плачь. А потом что-то во мне поперёк встало.
— Слышь, Ефим. А может, мы сами виноваты?
— Это чем же?
— А тем. Они нам «отдыхай» — а мы и рады обидеться. Они нам кран чинят — мы губы дуем. На печку, мол, нас. А может, не на печку они нас, а просто не знают, как сказать, что любят? Мы ж их сами так выучили — молчком. Я с Оксанкой за всю жизнь ни разу про любовь не говорил. Я ей стол сделал. Велик внуку чинил. Вот и весь мой разговор. А теперь они мне тем же молчком и платят: кран, плов, тётка с ведром. Заботой. А я её принять не умею, дубина стоеросовая.
Ефим на меня посмотрел, будто впервые увидел.
— Складно ты, Петрович, излагаешь. На пенсии-то.
— Дурак был, вот и излагаю.
***
А развязалось всё на Зоин день рождения.
Шестьдесят ей исполнялось, в сентябре. И тут уж я уперся: справлять — только у нас. Не на стекляшке. У нас.
Утром раным-рано полез я на антресоль. Достал доски, обтёр от пыли. Развёл половинки, вставил серединки, защёлкнул шпингалеты. Крякнул стол, расправился — и встал во всю длину, во весь свой тридцатилетний рост. На полкухни. Не обойти. Я его обтёр, скатерть постелил — белую, праздничную, Зоину.
Зоя вышла, увидела — и руками всплеснула:
— Раздвинул!
— А то. Гостей-то сколько. Куда их, на колени сажать?
К полудню съехались. Оксана с тортом — сама испекла, не из коробки. Глеб с цветами. Алинка с рисунком для бабушки. И Артёмка — сразу шмыг ко мне, под бок.
— Деда, а ты тормоз мой наладил?
— Наладил. Стоит, тебя дожидается. Чего не ехал-то?
Он плечом дёрнул, глаза в пол:
— Думал, ты на меня сердишься.
— Это я не на тебя, — говорю. — Это я на себя. Ты не бери в голову, ты ещё мал на стариковскую дурь оглядываться.
Сели за стол. Большой. На всю длину. И как-то само собой вышло, что расселись по своим местам — будто и не отвыкали. Зоя — справа от меня. Оксана с краешку, чтоб бегать удобно. Глеб телефон, гляжу, в карман убрал, аж сам удивился, что без него можно. Алинка между бабкой и матерью. Артёмка — рядом со мной, как привязанный.
А мне — с торца. У окна. Откуда весь стол видать.
И загомонило. Заговорили все разом, перебивая, смеясь, — про садик Алинкин, про Артёмкину секцию, про Глебову работу, про Зоину молодость. Живой пошёл стол, тёплый, как тридцать лет назад. Я сидел во главе, разливал, подкладывал, кого надо приструнивал, кому надо первое слово давал — и отпустило у меня под ложечкой то, что с весны сосало.
***
Оксана улучила минутку, когда я вышел на балкон проветриться, и подошла. Постояла, повертела в руках салфетку.
— Пап. Ты прости нас, а?
— За что это?
— За плов этот дурацкий из коробки. За тётку с ведром. Мы же как лучше хотели. Ты с завода пришёл усталый такой, серый весь, я и перепугалась: загоняли папку, надо разгрузить, пусть отдохнёт. А вышло, будто мы тебя… отставили. Я ж видела, как ты сник. И стол сложил. Мама звонила, плакала.
— Плакала?
— Плакала. Говорит, отец себя в кладовку складывает заодно со столом.
Я смотрел на дочь и не знал, куда деваться от того, что в горле встало.
— Дура твоя мать, — сказал я хрипло. И обнял Оксанку, неловко, как умел — давно не обнимал, отвык. — И отец дурак. Вся семья хороша. Ты вот что. Вы заботьтесь, я не против. Только не отдыхать меня сажайте. Вы меня к делу приставляйте. Мне без дела — смерть. Велик внуку дать починить — это и есть отдых. Понимаешь, нет?
— Понимаю, — сказала Оксана и шмыгнула носом совсем как Артёмка. — Понимаю, пап.
***
Деревню я в то лето так и не поехал. Крыша подождёт.
Стол с тех пор у нас не складывался. Стоит развёрнутый, на всю длину, на полкухни — пройти боком, задеваю его всякий раз бедром, и Зоя ворчит, что синяки набью. А я не складываю. Пусть стоит большой. Пусть места просит.
Под Новый год Артёмка, объевшись, откинулся на стуле и вдруг спрашивает — он у нас философ растёт:
— Деда. А чего ты его летом-то складывал? Стол. Хороший же стол, большой.
Притихли все. Зоя на меня глянула.
Я серединную доску ладонью погладил — ту, что сам строгал, когда дочь была Алинке ровесница.
— Да думал, — говорю, — не на кого больше раздвигать.
— Так нас вон сколько! — Артёмка обвёл стол рукой. — Полная кухня.
— Вижу теперь, что много. — И, чтоб не растрогаться при всех, добавил строго: — Локти со стола убрал, оглоед. Сколько раз говорить.
Он засмеялся, локти убрал. А я сидел во главе своего большого стола, глядел на них на всех — на жену, на дочь, на зятя, на внуков — и думал: складывать-то его дело нехитрое. Шпингалет отщёлкнул, половинки свёл — и готово, аккуратненько, никому не мешает.
А вот раздвинуть на всю длину — это надо, чтоб было кому за него сесть. И чтоб кто-то сидел с торца, у окна. И видел их всех разом.
