— Мужчина, вы мне что привезли? Вот же она стоит!
Ксения одной рукой держалась за поясницу — восьмой месяц, не шутки, — а другой показывала в угол прихожей. Там, заняв половину и без того тесного коридорчика, красовалась коляска. Синяя, на больших колёсах, с серебристой строчкой по борту.
Курьер сверился с бумажкой, потом поглядел на ту, что прикатил с лифта. Синяя. На больших колёсах. С серебристой строчкой по борту.
— Интересно девки пляшут, — сказал он с уважением. — Близнецы у вас, что ли, ожидаются?
— Один у нас ожидается! Один!
— Ну, не знаю. Заказ оформлен, оплачен. Куда ставить-то?
Поставили вторую к первой, нос к носу, как два синих парохода в затоне. На шум выглянула соседка из квартиры напротив — тоже с животом, только у неё двойня по всем приметам и по снимку.
— Ой, — сказала соседка и заулыбалась. — А может, продадите одну? Мне как раз две надо.
— Я вам её даром отдам, — пообещала Ксения мрачно. — Вместе с дедами.
Деды нашлись быстро. Первым Ксения набрала свёкра — Кузьму, Никитиного отца.
— Кузьма Макарыч, вы коляску заказывали?
— Я! — гаркнул свёкор гордо, аж в трубке зазвенело. — К выписке чтоб стояла! Самую лучшую взял, синюю, колёса — во! Вездеход!
— Стоит, — вздохнула Ксения. — Спасибо. А теперь угадайте, что рядом с ней стоит.
Потом она позвонила отцу. Тот выслушал, помолчал и спросил с этаким холодком:
— А его, значит, раньше доставили?
— Пап. Пап, ты слышишь себя? «Раньше доставили». У нас прихожая — три метра, у меня в неё живот уже не помещается, а теперь там два синих автомобиля!
— Я возьму свою назад, — сухо сказал отец. — Раз тут такие гонки.
— И он то же самое сказал! Слово в слово! Только он сказал — пусть ваша назад едет, его, мол, проверенная, он отзывы читал!
— Отзывы он читал, — повторил отец тем голосом, каким когда-то читал накладные с недостачей. — Ну-ну.
Вечером Ксения сидела на кухне, гладила живот и жаловалась мужу в телефон — Никита был в рейсе, вернуться обещал через день.
— Никит, у ребёнка ещё имени нет, а у него уже две коляски, две ванночки и война. Сделай с ними что-нибудь, а? Они же дальше начнут. Они нам сейчас два детских сада купят. Два разных.
***
А теперь — кто такие эти двое и с чего между ними загорелось.
Кузьма Макарыч — это свёкор, отец Никиты. Шестьдесят три года, сорок из них — у станка, руки такие, что рукопожатие его люди запоминали надолго. Жил он с женой Марфой в посёлке за городом — свой дом, мастерская в сарае, верстак, на котором порядок строже, чем в иной аптеке. По дереву Кузьма был мастер от Бога: табуретки его не скрипели, рамы не рассыхались, а наличники на доме стояли такие, что приезжие фотографировали.
Ефим Аркадьевич — тесть, отец Ксении. Шестьдесят шесть. Всю жизнь при бумагах, при складах и накладных: где что лежит, сколько и почём — это к нему. Человек выглаженный, пунктуальный, рубашка и в воскресенье свежая. Четыре года как вдовец. Жену его, Лидию, прибрала болезнь — за год до свадьбы детей, так что на свадьбе Ефим Аркадьевич сидел один, прямой, как свечка, и когда кричали «горько», подносил к губам стакан с минералкой и смотрел поверх голов.
Ксюшу они с Лидией ждали двенадцать лет. Уже и врачи руками развели, и родня шептаться перестала — а она взяла и родилась. Поздняя, единственная, свет в окошке. Ефим Аркадьевич дочь не баловал — он её берёг: молча, аккуратно, каждый день, без выходных.
Познакомились сваты на свадьбе и с тех пор друг друга вежливо терпели. Сойтись им было не на чем: один про фрезу и доску, другой про порядок и учёт. Посидят на семейном празднике по разные стороны стола, выпьют по рюмке, скажут «ну, бывайте» — и по домам. Молодым того и хватало.
А по осени Ксения с Никитой объявили: ждём. И вот тут двоих стариков как подменили.
Началось с малого. Ефим Аркадьевич привёз молодым пакет — распашонки, пинетки, всё по списку, всё лучшее. Кузьма поглядел, крякнул и через неделю привёз два пакета. Ефим Аркадьевич записал молодых на курсы для будущих родителей и оплатил. Кузьма съездил в город и купил ванночку. Ефим Аркадьевич купил ванночку с горкой и термометром. Ванночек стало две, и обе не помещались под ванну.
Никита с Ксенией сначала смеялись. Потом перестали.
Ключи от квартиры у обоих дедов, кстати, были свои — молодые сами вручили, ещё когда заселялись: мало ли, кран потечёт, цветы полить, посылку принять. Кузьма своим ключом пользовался по-хозяйски: зайдёт, смеситель подтянет, петли смажет. Ефим Аркадьевич — по-своему: зайдёт, счётчики перепишет, квитанции в стопочку сложит. Друг с другом они в той квартире, по счастью, до поры не сталкивались.
Главная же искра проскочила на кроватке.
Кузьма ещё с зимы, никому не сказав, отобрал в сарае доски — берёзу, сухую, звонкую. Строгал вечерами, шкурил до шёлка, рейки точил такие, чтоб ни зазубринки. Кроватка выходила — хоть на выставку: полозья-качалки, спинка с выточенным петушком. Марфа подойдёт, проведёт ладонью — гладко, как яичко. «Внуку», — коротко говорил Кузьма, и уши у него при этом были довольные, красные.
А на февральском семейном обеде Ефим Аркадьевич поднялся с рюмкой и объявил со значением:
— Кроватку беру на себя. Уже выбрал. Бук, ортопедическое дно, маятниковый механизм. Сертификат — вот он.
— Не надо, — сказал Кузьма.
— То есть как это — не надо?
— А так. Стоит уже кроватка. Готовая.
— Где это она стоит?
— У меня в сарае стоит. Сам сделал. Берёза.
Ефим Аркадьевич аккуратно поставил рюмку.
— В сарае, — повторил он. — Берёза. Кустарная, значит, работа. А сертификат у вашей берёзы есть? А лак у вас какой, пищевой? Ребёнок же грызть будет!
— Мою кроватку?! — Кузьма даже привстал. — Да мою кроватку хоть сам грызи, в ней ни одной железки, ни одной химии нету! Это тебе не магазинная фанера под наклейкой!
— Фанера?! Бук!
С того обеда и понеслось. Что бы один ни сделал — второй делал поверх, выше, дороже или своими руками. Молодым звонили по очереди: «А он что купил? А почём? А куда поставили?» Ксения завела привычку прятать новые покупки по шкафам, как партизанка, — чтобы деды не прознали. Не помогало: разведка у обоих работала лучше некуда.
Коляски стали последней каплей. Обе — «к выписке, чтоб стояла». Обе синие. Они даже тут совпали, два старых дурака, и оба ни за что не признали бы, что это что-нибудь да значит.
***
Через день после нашествия колясок Ксения собрала семейный совет. Так и сказала по телефону каждому: семейный совет, явка обязательна, повестка одна — больше ничего не покупать.
Сели у молодых на кухне. Никита, со вчерашнего рейса небритый, разлил чай. Ксения развернула лист бумаги.
— Вот. Тут написано всё, что у ребёнка уже есть. Читаю по списку: коляски — две. Ванночки — две. Ходунки — двое, хотя ему в них через год только. Конвертов на выписку — три, один зимний, а рожать мне в июне. Погремушек — не сосчитала, сбилась. Вопросы есть?
— Есть, — сказал Ефим Аркадьевич. — Какую коляску возвращаем? Я считаю — кустарных решений в этом вопросе быть не должно… то есть я хотел сказать, возвращать надо ту, что без сертификата…
— Они обе с сертификатом, пап! Они одинаковые!
— Моя раньше заказана, — вставил Кузьма.
— А моя раньше оплачена!
— А ну тихо! — Никита хлопнул ладонью по столу так, что ложки подпрыгнули. Сроду на старших голоса не поднимал — а тут поднял. — Тихо, я сказал!
Стало тихо.
— Вы кем ребёнку приходитесь, ну-ка? — Никита смотрел то на отца, то на тестя. — Я спрашиваю: кем? Дедами? А по-моему, вы не деды. Вы — соцсоревнование. Доска почёта на двоих. Вам не внук нужен, вам — чтоб ваша фамилия первая на грамоте стояла. Так вот, слушайте сюда: пока не помиритесь — ничего в этот дом не покупать. Ни-че-го. Гвоздя не покупать!
— Я гвозди и не покупаю, у меня своих три банки… — начал было Кузьма.
— Пап!
Ксения вдруг всхлипнула — громко, по-детски, — и вышла из кухни. Хлопнула дверь ванной, зашумела вода.
Деды посидели, глядя каждый в свою чашку. Потом поднялись, не глядя друг на друга, и разъехались по домам — каждый при своей правде, оба надутые, как два сыча.
Дома Марфа выслушала мужнин пересказ — с «фанерой», с «сертификатом», с Никитиным «соцсоревнованием» — и долго молчала, вытирая одну и ту же сухую тарелку.
— Дурак ты у меня, Кузьма, — сказала она наконец, ласково так. — Старый, рукастый — а дурак.
— Это с чего же?
— А с того. Ты на него злишься, а ты на него хоть раз глянул по-человечески? Он же один, Кузьма. Совсем один, четвёртый год. Придёт домой — а там тишина, чайник на одного, чашка одна. Дочь — вот всё, что у него на свете осталось, а теперь и внук будет. Он же не тебя обогнать хочет, господи. Он просто по-другому не умеет сказать «люблю». У него всю жизнь — что достал, что привёз, тем и сказал. Ксюша как-то обмолвилась: мать её, покойница, за всю жизнь трёх нежных слов от него не услышала. А шубу зимнюю — первой во всём доме носила.
Кузьма сопел и глядел в стол.
— А я, по-твоему, чего? — буркнул он. — Думаешь, мне эти коляски нужны? Это он меня… Марфа, ты пойми: у него пенсия городская, сбережения, он внуку всё купить может, до самого института. А у меня что? Руки да мозоли. Вот и боюсь: задарит — и буду я при внуке бедный дед. Запасной.
Марфа поставила тарелку и поглядела на мужа долго-долго.
— Запасной, — повторила она. — Два дурака на одну кроватку. Один боится, что без денег не нужен, другой — что кроме денег у него ничего нет. Вы хоть раз друг другу это скажите, горе моё. Глядишь — обнялись бы.
— Ещё чего, — сказал Кузьма и ушёл в сарай. И до темноты там что-то строгал, хотя строгать было решительно нечего.
***
Грянуло на три недели раньше срока.
В пятом часу утра у Кузьмы зазвонил телефон. Звонил Никита — голос не свой, сквозь ветер: он был в рейсе, за восемьсот километров, посреди степи.
— Пап. Ксюшу в роддом увезли. Началось. Я только к завтрашнему вечеру доберусь, раньше никак, хоть разорвись… Пап, я тебя прошу, будь на связи, мало ли что.
К обеду позвонила сама Ксения — голосом усталым и счастливым: мальчик. Два восемьсот, пятьдесят сантиметров, заголосил сразу — и мама, и малец молодцом. Кузьма выслушал, сел на табуретку и понял, что щекам горячо. Марфа ревела рядом в голос, не таясь, и крестила телефон.
А к вечеру выяснилось вот что. Выписка — через четыре дня. Никита доберётся только завтра. А в квартире у молодых — недоделанное дело: в детской, комнатке махонькой, ещё с прошлых выходных вскрыты полы — Никита затеял перестилать, да уехал; рулон линолеума стоит у стены, карниз для занавески лежит в коробке. Кроватка — та самая, берёзовая, — в сарае у Кузьмы, в разобранном виде. И два синих парохода в прихожей, проход — бочком.
Кузьма ходил по двору кругами, как часовой. Потом решился. Загрузил в старенький свой фургончик кроватку, ящик с инструментом — и покатил в город. Никому не сказал: к выписке всё сделаю, удивлю. Имел, между прочим, полное право: ключ свой, законный.
Поднялся, открыл дверь тихонько, втащил первую связку реек — и замер.
В квартире горел свет. Посреди детской стояла стремянка. На стремянке, в фартуке поверх свежей рубашки, с карнизом наперевес, стоял Ефим Аркадьевич. На полу — уровень, отвес на ниточке, шурупы разложены по кучкам, как на смотре.
Минуту молчали. Только отвес покачивался на своей ниточке.
— Ты как вошёл? — спросил наконец Кузьма.
— Ключом. А ты как?
— И я ключом.
Ещё помолчали.
— Ну? — сказал Ефим Аркадьевич с высоты. — Чего встал в дверях? Пыль несёшь, а у меня тут пол подметён.
***
Сперва работали молча и по разным углам, как два медведя в одной берлоге. Кузьма в большой комнате собирал кроватку, нарочно громко щёлкая трещоткой. Ефим Аркадьевич в детской прикладывал карниз, нарочно аккуратно вымеряя — три раза отмерь, как по учебнику.
На карнизе учебник и кончился. Штанга длинная, стремянка одна: правый край упрёшь — левый гуляет. Ефим Аркадьевич и так и этак тянулся, балансируя на верхней ступеньке, и тогда из дверей сказали:
— Слезь, не мучайся. Вдвоём его надо. Один не сладишь.
Кузьма подставил табурет, взялся за левый край, поднял. Уровень показал ровно. Прикрутили в четыре руки — карниз встал как влитой.
— Благодарю, — церемонно сказал Ефим Аркадьевич.
— Не на чем, — буркнул Кузьма.
С линолеумом и спрашивать не пришлось: его в одиночку отродясь никто не стелил. Раскатали вдвоём ещё в начале ночи, чтоб отлежался, а после потянули от дальнего угла — Кузьма командовал тянуть помалу и не рвать, Ефим Аркадьевич тянул и не спорил. Лёг линолеум гладко, без единого пузыря. Потом Кузьма вернулся к кроватке — и закряхтел: разметка под боковую полочку мелкая, карандашная, а очки впопыхах остались дома, на верстаке.
— Не видишь? — спросил Ефим Аркадьевич.
— Вижу. Туманно только.
— Дай сюда. — Тесть вытер руки, достал из нагрудного кармана футляр, водрузил очки, взял угольник. — Где твоя риска? Так… двенадцать с половиной. Говори, где чертить.
Кузьма говорил — Ефим чертил. Миллиметр в миллиметр, линеечка к линеечке: сорок лет накладных — рука сама ровно ведёт. Кузьма крутил, подгонял, проверял на качание. Дело пошло вдвое скорее.
— Ты — глаз, я — рука, — сказал Кузьма, вгоняя последнюю рейку в паз. — Гляди-ка, бригада.
К двум часам ночи комнатку было не узнать: пол новый, ровный, шагнёшь — не скрипнет; на карнизе — занавеска в мелкий золотистый листик, Ксения её ещё загодя купила, в шкафу лежала; кроватка собрана и стоит у простенка — подальше от окна, от сквозняка, это оба отдельно проверили, и оба втайне остались довольны, что второй тоже догадался.
Сели передохнуть на подоконник. Кузьма разыскал на кухне сушки, Ефим Аркадьевич заварил чай — по-своему, с чабрецом, пачечку с собой принёс. За окном спал двор, тополя стояли в первом пуху.
— Складная, — сказал вдруг Ефим Аркадьевич и кивнул на кроватку. — Я такую в магазине искал. Нет такой в магазине. Ни за какие деньги нет, понимаешь ты это?
— Чего ж не понять.
— Ничего ты не понимаешь. — Ефим Аркадьевич повертел в пальцах сушку, положил обратно. — Я, Кузьма, всю жизнь — при цифрах. Что достать, что привезти, всё могу. А вот этого, — он опять кивнул на кроватку, на петушка на спинке, — этого не могу. Руки не оттуда. Я Ксюшу маленькую на руки взять боялся — уроню, думал. Всё Лида, всё сама… — Он помолчал. — Я когда покупаю им что-нибудь — у меня вроде как голос появляется. Сказал же — купил. А так я молчу всё. Сорок лет молчу. Лида, бывало, говорила: ты, Ефим, не человек, ты — накладная. Расписался — и в папку.
Кузьма крутил в руках стакан. Признаваться было — как с обрыва в холодную воду, но после такого молчать — последнее дело.
— А я тебя, Аркадьич, боялся, — сказал он. — Думал: вот он, с деньгами, с возможностями — задарит внука с головой, и буду я запасной дед. Бедный родственник при празднике. Вот и лез поперёк тебя со своими ванночками… Тьфу. Две ванночки, господи. Это ж надо было до такого додуматься — двоим.
Ефим Аркадьевич поглядел на него поверх очков — и вдруг засмеялся. Тихо сперва, потом в голос. И Кузьма за ним. Сидели на подоконнике в детской, два деда, обоим за шестьдесят, и хохотали, как пацаны, зажимая рты, чтобы соседей не перебудить.
— Запасной он дед, — стонал Ефим Аркадьевич, протирая очки. — Это я запасной! У тебя кроватка с петушком, а у меня сертификат на фанеру!
— Бук, — давясь, поправил Кузьма. — Бук у тебя!
Отсмеявшись, помолчали — уже легко, по-хорошему.
— С колясками-то что делать будем, бригадир? — спросил Ефим Аркадьевич. — Две же. Обе синие.
Кузьма поскрёб затылок. И вспомнил.
— Слышь. А напротив-то, через площадку… Ксюша рассказывала: соседка двойню ждёт. Она ещё пошутила тогда — продайте, мол, мне вторую.
— Зачем продавать? — Ефим Аркадьевич уже что-то прикидывал, глаза при этом у него сделались хитрые и тёплые разом. — Подарим. От двух дедов, скажем. У нас этого добра — на целый детский сад.
***
Выписывали Ксюшу с Гришкой — Григорием назвали, без всяких споров, само как-то сложилось — в четверг, в одиннадцать утра.
У крыльца роддома стояли: Никита с букетом — успел, добрался, отмылся от рейса и сиял; Марфа с широкой синей лентой, отглаженной с вечера; и два деда. Оба в свежих рубашках. Оба бритые до синевы. Стояли, между прочим, рядом — плечо к плечу, не деля крыльцо.
Нянечка вынесла конверт — белый, с кружевным уголком, — и по обычаю спросила, кому первому держать. Никита было шагнул, а потом взял да и повернулся к старикам:
— Деды пускай. Они тут… потрудились больше всех.
Нянечка переводила глаза с одного старика на другого:
— А который из вас с какой стороны дед? Который по папе, который по маме?
Кузьма с Ефимом переглянулись.
— Мы по Гришке, — сказал Кузьма. — Оба.
И конверт они приняли вдвоём — один поддел снизу ладонями, второй придержал сверху, — будто всю жизнь только так вдвоём и носили.
А вечером, когда гости разошлись, когда соседка напротив, ахая, укатила к себе синюю коляску («от двух дедов», — было написано на открытке, и оба расписались), когда Никита с Ксенией, намаявшись от счастья, задремали в комнате, — в детской горел ночник.
Гришка спал в берёзовой кроватке с петушком, над окном золотилась занавеска в мелкий листик, и в кулачках, по младенческому обычаю, он крепко держал воздух — про запас.
Над кроваткой стояли двое. Постояли, послушали, как дышит. Потом оба разом, не сговариваясь, потянулись поправить одеяльце — и руки их столкнулись над бортиком. И ни тот ни другой руки не убрал. Так и легли — рука на руке, тёмная, в застарелых мозолях, и сухая, в чернильных отметинах.
Спи, Григорий. Караул у тебя теперь надёжный — в четыре руки.
