Ира всей душой ненавидела ездить в деревню к родителям. Это не про отдых, это про рабский труд. Приезжаешь и сразу же начинаешь пахать, как раб на галерах. За окном ярко светило солнышко, на работе все обсуждали, кто что посадит и она с тоской ждала, что скоро ей позвонит мама. Так и произошло.
Поэтому вечером она, печально улыбаясь, сказала мужу:
— Солнышко, а может, к моим на майские рванем? Мама звонила, обижается, что забыли совсем. Да и картошку надо сажать, ты же знаешь, что будет, если не поможем.
Денис поморщился. С тещей у него отношения всегда были сложные: та любила учить жизни, командовать, влезала со своими советами туда, куда не просят. Хорошо, что хоть тесть адекватный.
— Ладно, уговорила, — сдался он. — И на огород меня не отправляйте, я не нанималась.
Ира хмыкнула:
— Мы же батраки, ты забыл. Зато все свое, без ГМО, — пропела она сладким голосом, копируя свою маму, и муж засмеялся. Конечно, поможет, иначе теща его жену съест.
Дорога пролетела незаметно. Сын Миша, которому было всего два года, прилип к окну и тараторил:
— Мама, коевы! Коевки!
— Коровки, сынок, — поправила Ира, улыбаясь. — Да, солнышко, скоро попьешь свое любимое молочко.
Мама встретила их на пороге. Улыбнулась и зычно заорала:
— Ирка! Зять мой драгоценный. Внучок мой сладкий. Наконец-то! А мы уж думали, вы вовсе не приедете, — она полезла обниматься, прижала к себе дочь так, что хрустнули позвонки. — Что в Москве вашей окаянной? Пробки? Иди сюда, красавчик!
Мишка испуганно спрятался за мамину ногу, пытаясь улизнуть от крепких бабушкиных объятий.
— Мам, ты потише, он отвык от тебя, — сказала Ира.
— Отвык от любимой бабушки? Я его же не покусаю! — мама обиженно поджала губы, но стала говорить чуть потише. — Проходите, проходите. Скоро отец придет, сядем за стол. Я ничего особо не готовила, мясо запекла, блинов напекла, картошки потушила. Пару салатов, пирогов.
В дом зашел отец, присел и крепко обнял внука:
— Привет, Мишка. Пойдем на поле вечером? Как подрос, богатырь.
Вечер прошёл почти мирно. Миша за столом, ужиная, вертелся, капризничал, хватал ложки, ронял хлеб.
— Балованный он у вас, — заметила мать, убирая упавшую вилку. — Ремня бы ему дать.
— Мама, ему всего два года, — устало сказала Ира, понимая, что мама сейчас оседлает любимую тему. — Он еще маленький. Тем более, он в незнакомой обстановке.
— У бабушки с дедушкой уже незнакомая обстановка, — скривилась ее мама. — Не маленький, а невоспитанный. Мы вас с братом в строгости растили, и ничего, выросли порядочными людьми. Какая ты мать? Не мать, а ехидна. Воспитывать не пробовала?
Денис кашлянул, но промолчал. Он уже знал: с тёщей спорить бесполезно, себе дороже. Ира то же молчала, прекрасно зная свою маму. Обтекала, но молчала.
На следующий день мать с утра была уже на ногах. Вломилась к ним в комнату и заорала с порога:
— Ирка, вставай! Картошку пора сажать, а у нас земля не вскопана. Осенью отец только половину обработал, ты же у меня вечно занята. Как жрать так в три горла, а как помочь, так некому.
Они встали, наскоро позавтракали. Миша капризничал, отказывался от каши. Осознав, что спорить бесполезно, она натянула старые джинсы, резиновые сапоги, толстовку.
— Мам, ты с Мишкой посидишь? — спросила уже на пороге. — Не тянуть же его в огород. Да и холодно ещё.
— Чего же я, не справлюсь, что ли? — мама обиженно фыркнула. — Иди, иди, работница.
Ира посмотрела в окно. Денис уже стоял с лопатой у дальней грядки, осматривая тоскливым взглядом ещё сырую весеннюю землю.
— Аккуратно, не пускай его играть около пруда.
Про пруд она сказала машинально. Родители выкопали его лет двадцать назад для полива огорода, и он так и остался. Никому особо не нужный, но привычный глазу. Маленький, заросший ряской, с пологой илистой дорожкой.
— Иди ты уже, — махнула рукой мама. — Как я вас с братом вырастила? Курица ты без головы, а не мать. Делаете из детей непонятно кого. Тьфу.
Огород был большой, запущенный после зимы. Прошлогодняя ботва торчала сухими палками, земля была плотной, слежавшейся, копалась с трудом. Денис уже пропахал одну борозду, на лбу блестел пот. Она впряглась сразу же, вгрызаясь землю. Да, надо было осенью это сделать, но они не смогли.
Так молча они копали несколько часов. Время будто бы замерло.
— Ты бы передохнул, — сказала Ира, глядя на запыхавшегося мужа.
— Да нормально все, — отмахнулся он. — Только воды бы. Пить охота, сил нет.
Ира оглянулась. У калитки на большой бочке ничего не стояло. Хотя мама обещала, что принесет компот.
— Ладно, сейчас покричу маме, пусть воды вынесет.
Она подошла поближе к дому, сложила ладони рупором:
— Мам! Принеси воды!
Тишина. Только птицы щебечут где-то в старых берёзах за забором, да где-то далеко лает собака.
— Ма-а-ам! — заорала она громче.
Никто не ответил. Она пожала плечами. Может, в доме телевизор смотрят с Мишей. Или пошли с ним погулять на соседнюю улицу, там к тете Маше внуки приехали. Ничего, потом попьют. Она копала ещё минут двадцать. Солнце поднималось выше, припекало уже по-майски. Горло пересохло, язык стал шершавый, как наждак.
— Всё, хватит, — бросила она Денису. — Пойду воды попью, и тебе с отцом принесу.
— Иди, — кивнул он, не отрываясь от работы. Отец согласно кивнул.
Ира пошла к дому. Толкнула дверь, зашла.
— Мам, ты где! Я воды пришла взять.
В прихожей пусто. На кухне тоже. Телевизор молчал. На столе стояла тарелка с недоеденной кашей. Ложка валялась на полу.
— Мам? — голос дрогнул. Странное, холодное чувство шевельнулось где-то в груди.
Она заглянула в комнату. Пусто. Заглянула в спальню родителей. Пусто. Дверь на задний двор была открыта — та, что ведёт к сараям и дальше, к пруду.
— Мишка? — позвала тихо, почти шёпотом.
Никто не ответил. Ира выскочила на задний двор. Сердце колотилось где-то в горле, слезы потекли сами собой. Она обежала глазами двор — качели, старый велосипед, сарай.
И тут она увидела. За сараем, в конце огорода, в той стороне, где был пруд, что-то ярко-блестело. Темная илистая вода с зелёной ряской скрывала всё, что было под ней. Но маленькая яркая курточка Мишки была видна отчётливо. Тело не двигалось.
Ира не помнила, как добежал до пруда. Ноги несли сами, но казалось, что она бежит как замедленной съёмке, как в страшном сне, когда ты кричишь, а звука нет, ты бежишь, а земля уходит из-под ног.
— А-а-а-а-а-а! — крик вырвался сам собой, чужой, звериный, нечеловеческий. Она влетела в пруд по пояс, схватила сына за куртку, выдернула из воды. Он был тяжёлым, как камень. И сразу же обмяк в ее руках, как тряпичная кукла. Лицо малыша было белым, с каким-то синим отливом. Не дышит.
— Нет, нет, нет, нет, нет! — Ира упала на колени прямо в мокрую траву, перевернула сына на спину, начала трясти. — Миша! Мишенька! Сынок! Открой глаза!
Он не открывал. Он вообще никак не реагировал. Ручки болтались как плети, голова запрокидывалась. Она, не помня себя, наклонилась к его рту, попыталась сделать искусственное дыхание. Но как? Она же не умела! Все знания вылетели из головы, будто бы их и не было. Их и не было! Кто ее учил? В школе все для галочки, а в жизни она искренне считала, что ей это никогда не пригодится. Она давила на маленькую грудную клетку двумя пальцами, как умела, но разве это правильно? Она дула ему в рот, но воздух, кажется, уходил куда-то не туда.
— Помогите! Кто-нибудь! — орала она, задыхаясь от слёз. — Денис! Дени-и-ис!
Откуда-то из-за плеча вынырнул муж. Его лицо было серым. Он схватил сына за ноги и поднял вверх, как игрушку. Стал трясти и орать, как и она.
— Что?! Как?!
— Сделай что-нибудь! — Ира уже не кричала, она выла, как волчица.
Денис опустился на колени рядом, положив сына. Потом стал делать искусственное дыхание, закрывая нос и рот малыша своими губами. Он не останавливался ни на секунду. Ира сидела рядом, кусая губы до крови, смотрела на маленькое синее лицо, и весь мир сузился до этой картинки: сын, муж, грязная трава, и больше ничего не существует.
— Дыши! — орал Денис срывающимся голосом. — Давай, Миша! Дыши, сынок!
Время остановилось. Прошло пять секунд, пять минут или пять лет? Ира не знала, ощущая только бесконечный, выматывающий ужас, который выкручивал душу наизнанку. И вдруг Мишка закашлял.
Сначала слабо, как котёнок, потом сильнее и изо рта хлынула вода, мутная, с ряской, с какой-то грязью. Он захрипел, забился в руках отца, открыл глаза — безумные, испуганные.
— Мишка! — Ира схватила его, прижала к себе, зарыдала, сотрясаясь всем телом. — Сынок, родной мой, живой, живой!
Малыш заплакал, слезы текли по его лицу. Откуда-то раздался голос ее отца.
— Я вызвал скорую!
Они занесли Мишу в дом. Ира раздела его, растёрла сухим полотенцем. Мальчика колотило, зубы стучали, он весь дрожал. Она закутала его в одеяло, села на кровать и не отпускала, гладила по мокрым волосам, целовала холодный лоб, шептала бессвязно:
— Всё хорошо, солнышко, всё хорошо, мама здесь, мама не отдаст тебя никому, всё будет хорошо…
Денис метался по комнате, не находил себе места. Он то хватал ее за руку, то целовал сына, потом, будто бы вспомнив, услышав вой сирен, побежал встречать скорую. Врач зашла, послушала ребенка, посмотрела зрачки, спросила:
— Сколько времени прошло с момента извлечения?
— Не знаю, — выдохнула Ира.
— Повезло. Собирайтесь, поедем в больницу.
И тут на пороге появилась ее мама. В глазах растерянность, лицо красное, волосы взлохмачены, будто бы она бежала.
— А что случилось-то?
Ира подняла голову. Она смотрела на маму и до нее медленно доходило.
— Ты где была? — спросила она тихо.
— Ну… — женщина замялась, теребя край фартука. — Соседка зашла, Нинка. Говорит: «Пойдём, я тебе новый парник покажу». Я и пошла. На пять минут, ну, может, на десять. А Мишка в игрушки играл, когда я выходила.
— Ты оставила двухлетнего ребёнка одного в доме?
Ира говорила тихо, но ее мама будто бы что-то поняла, поэтому инстинктивно отступила на шаг.
— Да кто же знал, что он куда-то пойдет! — мама моментально стала оправдываться, повышая голос. — Я же на минуточку отлучилась! Потом Нинка говорит, что-то случилось, скорая к кому-то полетела. Я присмотрелась, батюшки, это же к нам. Просто он у тебя непослушный. Надо было его за ногу привязать, раз он такой.
— Он. Двухлетний. Ребёнок. — Ира говорила по слогам, чеканя каждое слово. — Ты осталась сидеть с ним. Ты пошла к кому-то языком махать, а он чуть не утонул. На пять минут? Он мог умереть!
Мама громко, по-бабьи, заплакала, всхлипывая и вытирая слёзы рукавом.
— Так всё же хорошо, всё обошлось, — запричитала она. — Живой он, здоровый, чего ты орёшь-то? Я же не специально, я люблю его!
Ира медленно встала. В руках она по-прежнему держала Мишку, закутанного в одеяло. Мальчик уже почти успокоился, только иногда всхлипывал и тёрся носом о мамину шею.
— Я уезжаю и больше сюда не вернусь. Денис, собери вещи.
— Ирка, ты чего? — мама попыталась подойти ближе, протянуть руки к внуку. — Прости, ты чего? Ира? Денис, что это творится? Успокой ее!
Денис молчал. Он стоял у двери, бледный, с поджатыми губами, и только кивнул, когда жена сказала про отъезд. На тещу он даже не смотрел, не мог. Боялся, что сорвется и сломает ей что-нибудь.
Их, после обследования, положили для наблюдения. Она сидела на больничной койке, гладила заснувшего сына по голове и думала только об одном: а что, если бы она не захотела пить? Что, если бы она копала ещё полчаса? Что, если бы Денис не сообразил, как делать сердечно-лёгочную реанимацию? Что, если бы Мишка не закашлял? Страх был липким, холодным, он не отпускал её даже теперь, когда всё уже закончилось. Она боялась закрыть глаза, потому что сразу видела маленькое тело в мутной воде.
Через пару дней их выписали. Потянулись обычные дни. Как-то Денис осторожно сказал:
— Твоя мама звонила. Спрашивала, как Мишка. Извинялась.
— Заблокируй её номер.
— Ир, может, она правда не хотела…
— Я сказала — заблокируй, — голос её дрогнул от злости. — Я не хочу её слышать. Никогда.
Денис смотрел на жену круглыми глазами. Он впервые за много лет видел такое превращение. Его жена, которая терпеливо сносила любые нападки тещи, превратилась в бездушного зверя. И он ее понимал…
С отцом, правда, она разговаривала. Тот пытался уговорить дочь простить маму, но все было бесполезно. Все разговоры об этом она пресекала, как-то даже пригрозила, что внесет и его в черный список. До него дошло. Мама пыталась достучаться до нее, но Ира возвела вокруг себя и сына неприступную стену игнора.
Тогда мама подключила родственников, подруг. Все они звонили, стыдили, уговаривали:
— Ну сколько можно дуться-то? Прошло уже время!
— Мать же не со зла, с кем не бывает?
— Ребёнок жив-здоров, чего ты душу матери рвёшь?
— Помрёт мать, жалеть потом будешь.
Ира слушала всё это и отвечала всем одно и то же:
— Слышишь, умница, ты бл… не видела, как мой ребёнок лежит лицом вниз в пруду. Ты не делала искусственное дыхание собственному двухлетнему сыну. Ты не знаешь, каково это — стоять на коленях в грязи и орать от ужаса и беспомощности, потому что твой сын не дышит. А твоя мама, которую оставили за ним присмотреть, умотала языком чесать неизвестно куда и явилась, когда уже скорая приехала. Поэтому не надо мне рассказывать про «дуться» и «просто так обошлось». Закройте рты, добренькие вы мои.
От нее постепенно все отстали. Как легко судить тому, кто не стоял на коленях у грязного пруда, пытаясь спасти единственного ребенка. Чужую беду руками разведу, подумаешь, обиделась. Жив же…
Время идет, она по-прежнему не общается с мамой. Не может и не хочет. Она точно знает одно: есть вещи, которые нельзя исправить словами «прости, я не хотела». Есть поступки, которые стирают за секунду все между людьми. Время не отмотать назад…
