Оля стояла у окна своей кухни, бездумно наблюдая за тем, как капли моросят по стеклу. За окном третий день подряд лил дождь, да такой безнадёжный, как и ее будущее. Она держала телефон около уха, пытаясь сосредоточиться.
— Ты как разговариваешь? Ещё и огрызаешься, — визгливый голос Ирины Леонидовны всегда вызывал у невестки головную боль. — Мой сын вложил в эту квартиру кучу денег. Я имею право на часть.
— Какую часть? — Оля почувствовала, что вот-вот сорвётся. — Ирина Леонидовна, какая часть? Квартира моя, окститесь. Мне её родители подарили ещё ДО свадьбы. Уехали к бабушке, она лежачая была. Свидетельство о собственности на моё имя. Ещё до загса.
— А ремонт кто делал? — зло отрезала свекровь. — Обои кто клеил? Полы клал? Ванну новую поставил? Двадцать пять лет на тебя горбатился, все в дом тащил. И теперь ты хочешь, чтобы я тебе все оставила?
— Ирина Леонидовна, квартира моя.
— Я подала заявление. В суде разберутся, да хвост тебе прижмут. Много лет я к вам не ездила, но это не значит, что я теперь чужая. Коля — мой единственный сын. И то, что ты меня от него отгородила, — это на твоей совести.
Короткие гудки. Она села на стул и тихонько заплакала. Отгородила она его, оказывается. Ничего, что свекровь сама годами не звонила, не приезжала и ещё истерику закатила, что внучку назвали не в её честь?
Господи, любимый, на кого ты меня покинул. Она открыла глаза, достала телефон и принялась листать фотографии. Как же счастлива она была совсем недавно. Не ценила, ворчала на мужа, ругалась. Коля всю жизнь проработал водителем на хлебозаводе. И погиб по глупости три недели назад. Её муж всегда твердил: «Главное — не спать за рулём». Но заснул не он. Встречная фура вылетела на полосу. Машину смяло так, что было ясно, что смерть мгновенная.
Она не плакала на похоронах. Будто бы застыло внутри все. Больше волновало, как все переживут дети. Сыну девятнадцать, дочери шестнадцать — опасный возраст. Стояла, смотрела на гроб и думала: «Как теперь жить? Коля, ну как ты мог? Ведь у Маши одиннадцатый класс, поступление. Ещё Диму надо как-то доучить. Весна же, ты обещал забор поправить». Теперь она понимала, что ее организм просто вырубил все эмоции, включил защитную реакцию. А ей в тот момент было дико важно, чтобы все поели на поминках, чтобы все прошло хорошо на похоронах.
Коля был хорошим мужем. Не идеальным, разве бывают идеальные люди? Но она точно знала, что за ним, как за каменной стеной. С ним было хорошо и спокойно, он без напоминаний ходил в магазин, выкидывал мусор, мог что-то приготовить на ужин. Иногда дарил цветы просто так, без повода. Мог спонтанно уговорить всю семью съездить на пикник. Обычные радости обычной семьи. А сейчас она осталась одна и приходилось перестраивать всю свою жизнь. Иногда, забывшись, она хотела ему позвонить, что-то рассказать, но потом резко одергивала себя….
Они прожили двадцать пять лет. Ссорились редко, в основном — из-за свекрови. Ирина Леонидовна была женщиной сложной. Оля поняла это сразу, ещё когда пришла знакомиться. Женщина осмотрела ее таким взглядом, что по рукам побежали мурашки.
— Мама, это Оля.
— Здравствуйте, — пропищала, как задушенная мышь, она.
— Ну, здрасьте, — ответила Ирина Леонидовна. — Значит, ты за моего сына замуж собралась?
Оля растерялась, кивнула.
— Запомни, жен может быть много, а мать одна. К вам лезть не буду, но сына в обиду не дам. Что не так, пеняй сама на себя.
Потекла семейная жизнь. Сначала родился сын, потом дочь. Ирина Леонидовна приезжала только на выписку и то только для того, чтобы поцокать и злобно сказать: «Родила царица в ночь. Не наша порода». Оля молчала. Нет, не потому, что ее это не обижало, просто характер такой был по молодости. Став постарше, удивлялась себе тогда. Надо было свекровь за шкирку выбросить и пинка дать для ускорения.
А потом свекровь стала звонить реже. Сначала раз в неделю. Потом раз в две. К ним вообще не приезжала, да и муж к матери ездил редко. Как-то она спросила, что происходит. Коля насупился:
— Мать опять про тебя гадости говорила. Мне надоело.
— Что говорила?
— Да неважно. Пусть свой язык на привязи держит.
Ирина Леонидовна не приезжала. Звонила иногда — спросить про здоровье, внуков, но разговоры были короткими, напряжёнными. Коля потом сидел грустный, тяжело вздыхал. Она подозревала, что даже в таких редких разговорах его мать капала ему на мозги.
И тут этот иск. Дело было не в деньгах, а в самом факте. Свекровь же осталась одна, зачем пилить сук, на котором сидишь? Так бы наладила общение с внуками, с ней. Сейчас же что, вражда? Зачем? Не такие же большие деньги. Автомобиль на ладан дышит, дача у черта на куличках. И самое главное, мечта отжать часть квартиры. Бред.
Оля перезвонила свекрови на следующий день.
— Ирина Леонидовна, я хочу, чтобы вы меня услышали.
— Я слушаю, — сухо ответила свекровь.
— Не мотайте мне кишки. Сходите в консультацию и спросите. Квартира не делится. Вообще. Это добрачное имущество. По закону оно не входит в наследственную массу.
— Ах, как ты запела, — голос Ирины Леонидовны набирал обороты. — Ты законы вспомнила? Я тоже грамотная. Посмотрим, что суд скажет. Мой сын там жил двадцать пять лет. Делал ремонт. Платил коммуналку. Вкладывал деньги. Это называется — улучшение жилищных условий. Я имею право на часть этих улучшений.
Оля со злостью швырнула тряпку на стол.
— Какие улучшения? Это если бы он со мной разводился и то не факт, что что-то бы отжал. Какой ремонт? Обои и ламинат? Что вы хотите делить? Унитаз?
— Не надо хамить, — отрезала Ирина Леонидовна. — Ты всегда была грубой. Я терпела ради сына. Но Коли нет, и я имею право высказаться. Ты наглая и мерзкая хамка.
У Оли перехватило дыхание от возмущения. Она хамка? Культурно пытается объяснить, без истерик.
— Ирина Леонидовна, вы всегда меня ненавидели.
— Потому что ты его настроила против меня! — голос свекрови сорвался в крик. — Ты! С самого начала! Я сразу поняла, что ты за змея. Родила неизвестно от кого, в квартире бардак, из него все жилы вытянула. Не умер бы он так рано, если бы не ты!
— Вы больная? Он погиб в ДТП, я при чем? И что значит, родила неизвестно от кого?
В голове забрезжили воспоминания. Вот почему муж не общался с мамой, вот почему звонил так редко и не ездил к ней в гости с детьми. Нет, она не просто была равнодушна к внукам, она искренне считала, что они чужие? Почему?
— Коля был моим единственным сыном. Я его родила, вырастила, одна поднимала. Я работала на двух работах, чтобы он ходил как все дети. А ты пришла и забрала его.
— Я не забирала. Мы просто поженились.
— Это одно и то же.
— Я просто не понимаю, зачем вы это делаете? Какой в этом смысл? Получите вы свою долю от машины и дачи, там же копейки. От квартиры вам достанется дырка от бублика. Вы их потратите, и что? Колю не вернешь. И вместо того, чтобы прийти, помянуть, обнять внуков — вы подаёте в суд.
— Я помянула, — голос Ирины Леонидовны дрогнул. — Была на похоронах. Видела, как ты горевала, ни слезинки не проронила.
Оля закрыла глаза. Вспомнила — серый день, гроб, дети в чёрном. Родственники, коллеги, друзья. Да, не проронила ни слезинки, потому что не могла плакать. Потому что ее мама постоянно подливала ей лекарства, потому что с самого утра дежурила около дома скорая. Каждый проживает свое горе так, как может. И плевать, кто что подумает.
Заседание назначили через два месяца. За это время Оля успела отпустить ситуацию. Ирина Леонидовна пришла с каменным выражением лица, вся в черном.
Судья, женщина лет пятидесяти, зачитала дело.
— Суть претензий?
Ирина Леонидовна поднялась. Начала говорить про право матери на наследство, про улучшение жилищных условий, про ремонт, который делал сын, про то, что без его вложений квартира не стала бы такой благоустроенной.
Судья посмотрела на Олю.
— Что скажете?
— Квартира была подарена мне до заключения брака. Подаренные родителями объекты не являются совместно нажитым имуществом, независимо от улучшений.
Судья кивнула. Сделала пометку в блокноте.
— По даче и автомобилю?
И снова свекровь возбудилась, быстро заговорила. По ее словам, автомобиль был как минимум из салона, а дача —мечта за бешеные деньги.
Через час судья объявила: квартиру признать личным имуществом Ольги Викторовны. Дачу и машину разделить, выплатить денежную компенсацию. Сумма получилась абсолютно подъемная.
— Решение может быть обжаловано, — добавила судья. — В течение месяца.
Оля выдохнула. Ирина Леонидовна поднялась.
— Поздравляю, — сказала она громко. — Отсудила. И здесь выкрутилась, вышла сухой из воды. Паразитка.
— Ирина Леонидовна, квартира моя. Я же объясняла. Вы не услышали.
— Я услышала. Ты умеешь говорить красиво. Судья на твоей стороне, подкупила, деньги есть, Коля всю жизнь на тебя батрачил.
Она пошла к выходу, не оглядываясь. Дома Олю накрыло. Она достала фотографии, и, перебирая их, стала беседовать с мужем.
— Зачем она это сделала? Твоя мама не получила квартиры, не получила больших денег. Это не те суммы, из-за которых стоит терять семью. Я же не знала, что она считает детей не твоими. Может, ей не нужны были деньги? Может, ей нужно было просто сделать мне больно? Она же считает, что я отняла у нее тебя?
Ответа не было. Она продолжила.
— Или это горе? Страшное, слепое горе, которое ищет виноватого, а находит только ту, кто остался жить там, где жил ее сын? Но кто ей мешал наладить отношения с нами? Характер? Коля, я честно на нее не злюсь, мне ее до безумия жалко. Ты бы ее сегодня видел, краше в гроб кладут. Глаза безумные и одновременно тоскливые, как у собаки, которую выгнали из дома.
Она подошла к окну. На улице уже стемнело, горел фонарь, падал снег. Вот куда-то спешит прохожий, кутаясь и отворачиваясь от ветра. Жизнь продолжается и каждый сам решает, как его прожить. Свекровь выбрала одиночество и ней ей судить ее выбор.
